Жадным рос Шакал, жадным вырос, большой эконом был.

Все греб к себе, прятал. Жену учитывал во всем, попрекал: то долго спит она, нерадивая, постель мнет, то ест много, ломтищами огромными — сразу за двоих.

— Мне и надо много, — оправдывалась жена. — Сын у меня грудничок. Не поем я как следует, и молока у меня не будет кормить его.

— Будет, — говорит Шакал, — ты в теле. Поела немного и ладно. Лишняя еда баловством зовется и не в пользу идет, в разор вводит; Так-то.

Исхудала его жена, кожа да кости остались, пока сына на ноги поставила. Идет, бывало, и ветром ее качает. А Шакал все меньше и меньше еды ей давал.

Не вытерпела она однажды, заплакала:

— Слабею я, — говорит, — хожу еле. У меня ведь круглый год говенье, до костей изговелась. Плачу.

— Ничего, слезы, что слюнки: потекут да обсохнут, — сказал Шакал и успокоил жену: — Скоро сына отдадим, одним ртом у нас меньше станет, наешься тогда. И опять войдешь в тело. Потерпи, я-то терплю. Съел крупицу, похлебал водицы и сыт. Больше терпела, немного уж потерпи.

И терпела она. Из последних сил тянулась. Вырос сын. Стал Шакал к свадьбе готовиться. Как представил, сколько нужно всего, и голову от жадности потерял. Сам высох и жену высушил. Только и слышно было, как он покрикивает на нее да попрекает:

— И что ты все жуешь и жуешь, расточительница. Я от

тебя помощи жду, а от тебя дождешься ее, как от вора добра. И как в тебе столько еды помещается?

Да ведь изголодалась я, — начнет она, бывало, жаловаться, а он цыкнет на нее, зубами для острастки прищелкнет:

Мне разве не хочется? Да я креплюсь. Соберутся гости, чем я их угощать буду? Ты об этом подумала? Конечно, тебе зачем думать? С тебя спрос маленький: не ты, я хозяин, обо мне и говорить потом будут — не угостил. Не радеешь ты о чести семьи нашей. А я и по ночам не сплю, все ворочаюсь, и во сне-то думаю — сэкономить бы что, для свадьбы поберечь.

А за неделю до свадьбы сказал жене:

Ну, жена, отделим в воскресенье сына, и конец нашим мукам. Только ты уж эту неделю поднапрягись, не ешь совсем, поэкономить нужно немножко. В воскресенье за все сразу и наедимся, поблинничаем. Родительница ты своему сыну, понимать должна.

А жена его уж так обессилела, что и слова сказать не может, только глядит на него и даже глазами не моргает — сил нет.

В хлопотах пролетела неделя. Собрались в воскресенье к Шакалу гости. Усадил он их за стол, раздал всем ложки. К жене повернулся:

А тебе, жена, и ложки не хватило. Ну да ладно, ты ведь хозяйка, тебе и так приятно за общим столом посидеть — твой сын женится.

Смотрит, а ее и нет за столом.

Где это она? — забеспокоился Шакал: Уж не в кладовой ли, не запасы ли мои поедает, бесстыжая!

А запасов у него разных столько было, что и за три зимы не поесть. Кинулся он к ним — целы они, только плесенью покрылись, прозеленели.

Запасы целы, а жены нет возле них. Шакал в спальню — наверное, спит-лежит, постель мнет, нерадивая. Уж она такая у него. У нее будто дыра в горсти: что ни возьмет, все вытекает.

И точно: в спальне была жена его. Только не живая уже, мертвая. Всю жизнь в голоде жила и на свадьбе сына не пришлось досыта наесться — не дотянула.

Всплеснул Шакал лапами:

Горе-то какое!..

Но тут же просиял весь радостью:

Хорошо, — говорит, — что она сегодня умерла: заодно уж вместе со свадьбой и поминки справлю. Дважды не расходоваться.

И пошел к гостям радостный.