У Ленни тряслись губы, в глазах его стояли слёзы.

— Ну, Ленни, ну, — Джордж положил руку здоровяку на плечо. — Я не по злобе отобрал у тебя этого мыша. Но ты пойми, дурья башка, он был несвежий, да и ты его раздавил, пока гладил. Ну, будет уже, Ленни, найдёшь себе другую мышь, свеженькую, и я позволю тебе оставить её на время.

Ленни уселся на землю, уныло свесив голову.

— Я не знаю, где сыскать другую мышку. Я помню, одна дама обычно давала их мне — кажную, какую отловит. Но её здесь нету.

Джордж усмехнулся:

— Дама, ага? Не помнишь даже, что это была за «дама»! А ведь это была твоя собственная тётка Клара. Да и то сказать, она потом не стала давать их тебе. Ты же всегда убивал их.

Ленни грустно посмотрел на него.

— Они были такие маленькие, — сказал он сконфуженно. — Я гладил их, а они принимались кусать меня за палец, и тогда я совсем чуть–чуть сжимал их головки. А они почему–то умирали. Наверное, потому, что были такие крошечные… Хорошо бы у нас поскорей были кролики, Джордж. Уж они не такая мелюзга.

— К чёрту кроликов. Тебе нельзя доверить даже мышь. Твоя тётка Клара давала тебе резиновую, но ты не придумал, чего с ней делать.

— Её было неприятно гладить, — сказал Ленни.

Закатное зарево растаяло на горных вершинах, сумерки спустились в долину, заплутали среди ив и сикоморов. Большой карп поднялся к поверхности заводи, глотнул воздуха и снова ушёл вниз, растворился в тёмной глубине, будто его и не было — только медленные круги неслышно пошли по воде. Снова задрожали наверху листья, и маленькие облачка ивового пуха поплыли, опускаясь на землю и водную гладь.

— Так ты собираешься добыть хворосту? — поинтересовался Джордж. — Там его полно, вон за тем сикомором. Плавняк. Тащи его сюда.

Ленни сходил к дереву и вернулся с охапкой сухих листьев и хвороста. Он бросил их на кучу старой золы и пошёл за новой охапкой, а потом за ещё одной. Была уже почти ночь. Голубиные крылья прошуршали над водой. Джордж подошёл к кострищу и поджёг сухую листву. Пламя побежало по хворосту, принялось за работу, затрещало. Джордж развязал мешок и достал из него три банки бобов. Он поставил их у костра, поближе к огню, но так, чтобы пламя не касалось их.

— Бобов тут хватит и на четверых, — сказал он.

Ленни наблюдал за ним, стоя по другую сторону костра. Он упрямо произнёс:

— Я люблю их с кетчупом.

— Ага, но у нас его нет, — огрызнулся Джордж. — Вот уж если у нас чего нет, так это как раз того, чего тебе хочется. Господи, если бы я был один, как легко мне жилось бы! Я нашёл бы работу и вкалывал бы себе без забот. Никаких тебе неприятностей, а в конце месяца получил свои полсотни баксов и шуруй в город, если хочется, и там тебе будет всё, чего пожелаешь. Да чего там, я мог бы остаться в борделе хоть на всю ночь. Я мог бы обедать в любом месте, какое мне придётся по нраву — хоть в гостинице какой, или там в другом месте, и заказывать всё чего мне, блин, в башку ни взбредёт. И я мог бы делать это каждый, блин, месяц. Брал бы галлон[1] виски или отирался бы в бильярдной.

Ленни сидел на корточках и смотрел поверх костра на сердитого Джорджа. Лицо его было перекошено страхом.

— И чё вместо этого? — гневно продолжал Джордж. — А вместо этого у меня есть ты! Ты не можешь удержаться на работе, и я из–за тебя теряю работу, какую заимел. Из–за тебя я только и делаю, что таскаюсь по всей стране. И это ещё не самое плохое. Ты постоянно во что–нибудь влипаешь. Ты вытворяешь чёрт те что, а мне приходится тебя вытаскивать. — Он уже почти кричал. — Ты чокнутый сукин сын. С тобой я всё время на нервах. — Джордж напустил на себя вид, какой бывает у маленьких девчонок, когда они возьмутся передразнивать одна другую. — «Я только хотел потрогать платье той девушки — хотел погладить её, как глажу мышек». Ладно, с тобой всё ясно, но ей–то какого чёрта знать, что ты всего лишь хотел потрогать её платье, а? Она дёргается, хочет сделать ноги, а ты держишь её, будто это мышь. Она верещит, и нам приходится целый день отсиживаться в оросительном канале, пока эти ребята ищут нас, а потом мы крадёмся в темноте и валим из тех мест куда подальше. И всё время что–нибудь вроде этого, всё время. Хотелось бы мне посадить тебя в клетку и чтобы там было этак с миллион мышей — забавляйся, Ленни, дружище.

Его злость внезапно унялась. Он посмотрел через огонь на Ленни, который продолжал стоять на коленях со страдальческим видом, пристыженно уставясь в костёр.

Было уже совершенно темно, но огонь освещал стволы деревьев и кривые ветви над головой. Ленни медленно и осторожно пополз вокруг костра, пока не оказался рядом с Джорджем. Он уселся на корточки. Джордж повернул консервные банки другой стороной к огню. Он делал вид, что не замечает Ленни, перебравшегося поближе к нему.

— Джордж, — очень тихо и робко.

Нет ответа.

— Джордж!

— Ну чего тебе?

— Я валял дурака, Джордж. Я вовсе не хочу никакого кетчупа, сто лет он мне без надобности. Я не стал бы есть кетчуп даже если бы он сейчас был прямо тут, передо мной.

— Ну, если бы он был здесь, ты мог бы съесть немного.

— Но я не стал бы, Джордж. Я бы весь оставил тебе. Ты бы намешал этого кетчупа себе в бобы, а я бы даже и не притронулся к нему.

Джордж всё ещё угрюмо смотрел в огонь.

— Как подумаю о той распрекрасной жизни, какая могла бы у меня быть, если б не ты, — вздохнул он, — это ж с ума сойти! Нет, не видать мне покоя.

Ленни всё ещё сидел на корточках. Он смотрел в темноту за рекой.

— Джордж, ты хочешь, чтобы я ушёл и оставил тебя одного?

— Куда ты, к чёрту, можешь уйти?

— Ну, я мог бы. Я мог бы уйти — туда, в горы. Куда–нибудь, где можно найти пещеру.

— Да ну? И что бы ты ел? У тебя же тяму не хватит найти себе пожрать.

— Ну, я бы нашёл что–нибудь, Джордж. Мне ведь не нужна хорошая еда с кетчупом. Я бы лежал себе на солнышке, и никто не обижал бы меня. А если б я нашёл мышку, я мог бы оставить её себе и гладить, сколько влезет. Никто не отобрал бы её у меня.

Джордж бросил на него быстрый испытующий взгляд.

— Я, значит, придираюсь к тебе, да?

— Если я тебе не нужен, я могу уйти в горы и сыскать себе пещеру. В любое время могу уйти.

— Да ладно, Ленни, послушай, я просто валял дурака. На самом деле я хочу, чтобы ты оставался со мной. С мышами только беда — ведь ты их убиваешь. — Он помолчал. — Сказать тебе, чего я сделаю, Ленни? Для начала я подарю тебе щенка. Может быть, ты хотя бы его не убьёшь. Это будет лучше, чем мышь. И ты сможешь гладить его чуть посильней.

Ленни не попался на эту удочку. Он почувствовал, что получил преимущество.

— Если я тебе не нужен, ты только скажи, и я тут же уйду в горы — да, прямо вон в те горы уйду и стану там жить сам по себе. И никто не сможет отбирать у меня мышек.

Джордж сказал:

— Ты мне нужен, Ленни, конечно ты мне нужен. Господи Иисусе, да кто–нибудь наверняка пристрелил бы тебя, как койота, если бы ты остался один. Нет, ты уж будь со мной, Ленни. Твоей тётке Кларе не понравится, если ты сбежишь и станешь жить сам по себе, хоть она и померла.

Ленни хитро произнёс:

— Расскажи мне, как раньше.

— Чего рассказать?

— Про кроликов.

Джордж недовольно проворчал:

— Ты меня не проведёшь.

Ленни взмолился:

— Ну пожалуйста, Джордж. Расскажи мне. Пожалуйста. Как раньше.

— Стало быть, тебе это по нраву, да? Ну ладно, я расскажу, а потом мы поужинаем.

Голос Джорджа зазвучал серьёзней. Он произносил слова нараспев, будто повторял их уже много раз прежде.

— Парни вроде нас — те, что работают на ранчо, — самые одинокие ребята в мире. У них нет семьи, они не привязаны к одному месту; они приходят на ранчо, заколачивают бабки, а потом отправляются в город и спускают всё, что заработали, ну да, а там — глядь, они уже на другом ранчо хвостом стучат. И надеяться им не на что, нет у них ничего впереди.

Ленни наслаждался.

— Во–во, это ты всё правильно про них, — вставил он. — А теперь — про нас.

Джордж продолжал.

— А мы — совсем другое дело. У нас есть будущее. У нас есть с кем поговорить, есть кто–то, кому на нас не наплевать. Мы не станем рассиживаться по барам, спуская наши денежки только потому, что нам некуда больше податься. Любой из этих парней может попасть в тюрягу, он может напрочь там сгнить, и никому не будет до него дела. Но не мы.

Тут возник Ленни:

— Но не мы! А почему? Да потому что… потому что у меня есть ты, чтобы присмотреть за мной, а у тебя есть я, вот что. — Он довольно рассмеялся. — Давай дальше, Джордж!

— Да ты уже всё наизусть выучил, можешь рассказать и сам.

— Нет, давай ты. Я чего–нибудь забуду. Расскажи, как оно всё будет.

— Ну ладно. Однажды мы подкопим деньжат и тогда у нас будет маленький домик с парой акров землицы, корова да пяток хрюшек.

— И станем работать на земле и тем будем жить, — почти закричал Ленни. — И у нас будут кролики. Дальше, Джордж, давай дальше! Расскажи, как у нас будет сад, и про кроликов в клетках, и про дождь зимой, и про печку, и какие густые сливки будут, что хоть ножом их режь. Расскажи об этом, Джордж.

— Почему бы тебе самому не рассказать? Ты же всё знаешь.

— Нет… лучше ты расскажи. Это совсем не то, если я сам стану рассказывать. Давай, Джордж. Как я буду ходить за кроликами.

— Ладно, — отвечал Джордж. — У нас будет большой огород, и клетки для кроликов, и цыплята. А когда будет идти дождь зимой, мы скажем: да ну её к чёрту, эту работу, и разведём огонь в печи, и сядем возле, и станем слушать, как дождь стучит по крыше. Вот чёрт! — Он достал из кармана нож. — Не осталось времени.

Он пробил ножом одну из банок с бобами, вырезал верхушку и передал банку Ленни. Потом открыл вторую. Из бокового кармана извлёк две ложки и протянул одну Ленни.

Они сидели у костра и набивали рты бобами, усиленно жуя. Несколько фасолин выпали изо рта у Ленни. Джордж ткнул в его сторону ложкой.

— Ну, так что ты будешь говорить завтра, когда хозяин станет тебя спрашивать?

Ленни перестал жевать и сглотнул. Его лицо приобрело сосредоточенный вид.

— Я… Я не стану… Не скажу ни слова.

— Молодец! Отлично, Ленни, дружище! Может, ты умнеешь, а? Когда у нас будет своё ранчо, я точно позволю тебе присматривать за кроликами. Особенно если ты всё станешь запоминать так же здорово.

У Ленни дух перехватило от гордости.

— Я стану запоминать, Джордж, — сказал он.

Джордж снова взмахнул ложкой.

— Слушай, Ленни, я хочу, чтобы ты хорошенько посмотрел вокруг. Ты ведь можешь запомнить это место, верно? Ранчо примерно в четверти мили отсюда, вон в той стороне. Нужно просто идти вдоль реки, понимаешь?

— Конечно, — сказал Ленни, — я могу запомнить это. Ведь я же запомнил, что нужно не говорить ни слова?

— Точно, запомнил. Тогда слушай, Ленни: если с тобой что–нибудь случится, ну, если ты попадёшь в передрягу вроде тех, что бывали раньше, я хочу, чтобы ты пришёл вот на это самое место и спрятался в кустах.

— Спрятался в кустах, — медленно повторил Ленни.

— Да, и чтобы ты прятался там, пока я не приду за тобой. Запомнишь?

— Конечно, Джордж. Прятаться в кустах, пока ты не придёшь.

— Но ты даже не думай вляпаться в неприятности, потому что если ты опять что–нибудь отмочишь, я не позволю тебе присматривать за кроликами.

Джордж забросил опустошённую банку в заросли.

— Я не вляпаюсь в неприятности, Джордж. Я не скажу ни слова.

— Лады. Давай, тащи свой мешок и клади поближе к костру. Здесь будет хорошо спать. Можно смотреть вверх, и эти листья опять же… Не подбрасывай больше в костёр, дадим и ему уснуть.

Они устроили себе постели на песке. Пламя костра медленно уменьшалось и круг света от него тоже становился меньше; кривые ветки над головами постепенно канули во мрак, и только редкие отсветы угасающего костра ещё выхватывали из черноты древесные стволы.

Ленни тихонько позвал:

— Джордж, ты уже спишь?

— Нет. Чего тебе?

— А давай у нас будут кролики разных цветов, Джордж?

— Конечно, давай, — сонно пробормотал Джордж. — Красные, синие, зелёные кролики, Ленни. Миллионы кроликов.

— И пушистые, Джордж, как я видел на ярмарке в Сакраменто.

— Конечно, пушистые.

— Потому что я ведь могу и уйти, Джордж, и жить в пещере.

— Ты можешь пойти хоть к чёрту, — сказал Джордж. — А теперь заткнись.

Красный свет трепетал, становился темней на тускнеющих углях. На горе за рекой завыл койот, с другой стороны реки отозвалась собака.

Листва сикомора шуршала под дуновением лёгкого ночного ветерка.

***

Спальный барак был длинным прямоугольным зданием. Внутри стены были побелены, но пол не крашен. В трёх стенах имелись маленькие квадратные окна, а в четвёртой — крепкая дверь с деревянной щеколдой. Вдоль стен стояли восемь коек, пять из которых были заправлены одеялами, а остальные три выставляли напоказ потёртые холщовые тюфяки. Над каждой койкой был приколочен ящик из–под яблок, открытой стороной вперёд, так что получались как бы две полки, в которых складывалась всякая мелочь вроде мыла и талька, бритв и тех журналов с Запада, которые так любят полистать мужчины, работающие на ранчо, и над которыми они на людях посмеиваются, но которым свято верят в глубине души. Ещё там лежали лекарства, и маленькие пузырьки с непонятным содержимым, и расчёски, а на гвоздях по сторонам ящика висело несколько галстуков. Возле одной стены расположилась чёрная чугунная печь, и её труба проходила прямо сквозь потолок. В середине комнаты стоял большой квадратный стол, на котором были в беспорядке разбросаны игральные карты, а вокруг стола располагались ящики, заменяющие игрокам стулья.

Около десяти часов утра солнце протиснулось сквозь одно из боковых окон рыжей пыльной полоской света, и в этом луче мухи замелькали подобно маленьким стремительным звёздочкам.

Деревянная щеколда поднялась. Дверь открылась, и в комнату ступил высокий, сутулый, пожилой мужчина. Он был одет в синие джинсы и держал в левой руке большую метлу. За ним следовал Джордж, а за Джорджем — Ленни.