Профессор Иван Петрович Петров узнал ее, поцеловал ей руку. Он очень мало говорил во время осмотра и не навязывал ей никаких советов. На ее вопрос относительно возможности хирургического вмешательства ответил:

— Об искусстве хирурга судят по тем операциям, которых он не сделал.

За окном видно было небо, прозрачное и синее, каким оно бывает в Ленинграде в ясные холодные осенние дни.

— В этом году стоит прекрасная, сухая осень, — сказала Лариса Евгеньевна.

— Удивительно долгим и золотым было бабье лето, — подхватил Иван Петрович. — Настоящая левитановская золотая осень.

Он налил воды в электрический чайник, включил его, выдвинул на середину кабинета маленький круглый столик, покрыл его салфеткой, поставил чашки, сахар, вазу с печеньем.

— Позвольте! — вдруг потер свой подбородок Иван Петрович. — А ведь в этом же кабинете, за этим же столиком вы уже изволили однажды пить у меня чай. Вместе с супругом! Сергей Павлович сидел от вас по правую руку. Вы приходили тогда поздравить меня с защитой магистерской диссертации. Вот он, этот подстаканник. По сей день… по сей день мой стакан всегда стоит только в нем…

Сквозь слезы смотрела Лариса Евгеньевна на этот массивный серебряный подстаканник. Год, месяц и число были выгравированы под затейливой монограммой.

— Это было четверть века назад, — вздохнул Петров. — Через год у вас родилась дочь.

— Верочка! — улыбнулась, отирая слезы, Лариса Евгеньевна. — А теперь моей самой младшей, Наденьке, уже девятнадцать лет.

— Сын, стало быть, у вас средний. Он очень, очень похож на вас!

Иван Петрович был счастлив видеть, как расцвела от радости его гостья.

Он был доволен, что запомнил этого молодого человека, ее сына — настолько, по крайней мере, чтобы с чистой совестью сделать комплимент хотя бы его внешности.

Во все время чаепития Иван Петрович был непроницаемо жизнерадостен.

— Мои милые дамы, жена и дочь, убежали отсюда на дачу. Им показалось, что у маленького коклюш. Зять ездит туда прямо со службы, а я, признаться, решил за это время немного подогнать работу над учебником, — рассказывал Иван Петрович. — Да, — спохватился он, — я вам порошочки пропишу, замечательные, болеутоляющие… Там папаверинчик… Очень хорошо действуют…

В его практике были случаи, когда при аналогичных обстоятельствах делались попытки произвести операцию и приходилось потом зашивать разрез, так ничего и не сделав. Иван Петрович считал, что в данном случае хирургическое вмешательство могло бы только ускорить развязку. Возможно, он ошибался. Но таково было его глубокое убеждение. Он бывал во всех случаях жизни верен своим убеждениям.

«Это то немногое, что нам остается при нашем полном невежестве в вопросах патофизиологии», — говорил он своим ученикам.

Он всегда предпочитал предоставить организму максимальный покой.

«Рано или поздно мы все должны умереть, — объяснял он свою позицию молодым врачам. — Так уж лучше пусть больной живет сколько ему положено, чем ради эфемерной надежды рисковать укорочением недолгого срока, ему оставшегося. Я уж не говорю о физических страданиях, сопряженных со всяким насильственным вмешательством».

— Покойный супруг ваш, Сергей Павлович, обладал довольно красивым голосом! — весело говорил Иван Петрович, хлопоча вокруг чайного стола. — Говорят, это передается по наследству. Так, например, все Бахи были музыканты…

В передней Лариса Евгеньевна, задержав его руку в своей, сказала:

— Простите, если в чем была виновата.

Встретив ее спокойный и решительный взгляд, он ответил, уже не скрывая своей печали:

— Как знать, как знать… Простите и вы меня, друг мой, Лариса Евгеньевна.

Когда она дошла до перекрестка, то вспомнила, что все ее снимки и анализы так и остались на столе в кабинете у Петрова. А впрочем, к чему они ей теперь? Чего, собственно, ждала она от этого знаменитого диагностика и опытного хирурга? Разве ей самой не ясно, что круг ее жизни уже завершается, что дни ее давным-давно ушли от зенита и бегут к надиру?

— Зенит, надир… — с тоскою повторяла она, идя по проспекту Красных Зорь. — К чему это все?

Не остановившись у трамвайной остановки, она продолжала идти, мучительным усилием воли пытаясь сосредоточиться на этих двух словах — зенит, надир, словно в разгадке того, каким образом они сейчас возникли в ее памяти, заключался ответ на все, что уже давно мучило ее:

«Как они будут жить без меня?.. Ах, да, — спохватилась Лариса Евгеньевна и зашагала бодрее. — Зенит и надир! Это Верочка объясняла на своем первом уроке в школе».

На первом уроке Веры Лариса Евгеньевна присутствовала в качестве классного руководителя. Вера запуталась с этими надиром и зенитом… Говорила о макро- и микрокосмосе, об относительности времени, о Млечном Пути… На один урок она запаслась материалом, которого хватило бы для нескольких лекций.

«Мамочка, — оправдывалась Вера, — как раз за день до того урока я прочла книгу, в которой было сказано: „Предпочитая писать маленькие рассказы, используй материалы, которые можно развить в романы, но никогда не расширяй материала рассказа в роман“. Вот я и решила максимально наполнить урок.»

«Мои дети не знают жизни, в этом я виновата перед ними, — думала мать, — это моя вина. Я слишком много брала на себя, я их не закалила для жизненной борьбы…»

Но потом она решила: если бы ей пришлось прожить еще одну жизнь и родить еще троих детей, то и тогда она точно так же старалась бы все трудное, тяжелое, страшное взять на себя, хотела бы подольше держать своих детей под крылом — в тепле, в холе, в ласке…

«В этом и есть долг родителей — оберегать своих детей. Оберегать и учить…»

Лариса Евгеньевна подняла голову. Справа от того места, где она остановилась, был небольшой сад. За деревьями виднелся потемневший от времени монумент из бронзы. Это был памятник морякам военного корабля Стерегущий. Лариса Евгеньевна зашла в сад и села на скамью против памятника.

Она была гимназисткой, когда произошли события, увековеченные впоследствии бронзовой группой, на которую она теперь смотрела. В ночь на 10 марта 1904 года миноносец Стерегущий вступил в неравный бой с отрядом японских миноносцев и двумя минными крейсерами. Несколько часов мужественно сражался экипаж окруженного врагами корабля. Стерегущий потерял рулевое управление, были разрушены котлы и кочегарка. Из всей команды остались в живых лишь четыре человека. Они решили затопить корабль, но не сдаться врагу. Смертельно раненный машинный квартирмейстер Бахарев попросил молодого матроса Новикова открыть кингстоны. Новиков исполнил это. Художник запечатлел момент, как молодой матрос открывает кингстон. В трюм уже хлынула вода… Пожилой, смертельно раненный моряк обнял своего молодого товарища: он ободряет его, помогает ему…

Лариса Евгеньевна помнила и русско-японскую войну и то, что за ней последовало: баррикады, уличные бои и жестокость, с которой было подавлено народное восстание. В их семье некоторое время скрывался раненый студент-медик Сергей Веснин. К себе домой он пойти не мог. Там его ждали, чтобы арестовать… В войну четырнадцатого года Лариса Евгеньевна уже была матерью троих детей, женой мобилизованного на фронт врача Веснина. В гражданской войне ее муж не принимал участия. С немецкого фронта он вернулся без ноги. Он делал, что мог, в тылу, спасая Киевский клинический госпиталь, в котором он работал, от петлюровцев, деникинцев, стрельцов гетмана Скоропадского…

В тяжелые годы растили Веснины своих детей. Но ее детям — Лариса Евгеньевна чувствовала это — придется жить в еще более суровое, еще более напряженное время… Неужели опять война?

С печалью смотрела она на взволнованное лицо молодого матроса. Старший был спокоен. Лариса Евгеньевна не могла оторвать взора от памятника. Этот старый матрос вселил в нее уверенность, которой до того у нее не было: в трудную минуту около ее детей окажутся добрые люди.

Потом она подумала о школе, в которой ей уже не суждено работать… Работа педагога — такое хрупкое, тонкое дело… И не всегда, далеко не всегда она вела эту работу на должной высоте. Была ведь среди ее учениц девочка, позже попавшая в исправительный трудовой лагерь, был синеглазый мальчик, такой вежливый, ласковый… Его пришлось исключить из школы. Да- этих непоправимых ошибок была не одна и не две. Но были и счастливые откровения, находки, радость…

Когда Лариса Евгеньевна собиралась в Ленинград, ей казалось, что двух недель не хватит на то бесчисленное количество дел, которое она себе наметила. Теперь же, после того как она побывала у Петрова, стало ясно, что здесь ей делать больше нечего.

Вчера она была в Ботаническом саду, еще вчера она думала, что придется побывать там перед отъездом не раз. Вчера она сделала там для школы небольшой заказ. Просили прийти сегодня, чтобы все это оформить.

Дирекции Ботанического сада была известна их маленькая акклиматизационная станция при школе. Вчера ее спрашивали, как это там у них в школе все началось.

Как началось? Это было лет десять назад. Посеяли в деревянный ящик семена различных цветов, наблюдали за развитием листа и стебля. Цветам стало в ящике тесно. Пересадили каждое растение в отдельный горшок…

Лариса Евгеньевна быстро шла по направлению к Ботаническому саду.

Когда умер ее муж, такой молодой и, казалось, полный сил, она несколько лет не могла выйти в лес без слез. Особенную боль вызывали первые звонкие капели, первые черные сережки берез. Позже она в этом же находила утешение.

«Жизнь — как дерево, — думала она — падают листья, а в едва различимых утолщениях коры уже лежат, свернувшись, зародыши новых ветвей и листьев… Разве в каждом из моих детей не живет частица души их отца?»

Лариса Евгеньевна повторяла себе это, глядя на своих детей в те времена, когда боль утраты была нестерпимо свежа. Эти слова — «частица души их отца» — помогли ей жить, бороться…

Здесь, в Ленинградском ботаническом саду, Лариса Евгеньевна опять думала о падающих и вновь возникающих листьях.

Она пошла по дорожке, где росли молодые тополя. Летом все газоны вокруг них бывают покрыты пухом, белым как снег. Теперь на траве лежали упавшие листья.

Она подумала, что хорошо бы оставить Володе на память о своем приезде горшочек с цветком.

«Но он ведь забудет поливать…»

Лариса Евгеньевна зашла в контору и купила маленький кактус опунцию.

Было уже около семи часов вечера, когда она садилась в трамвай.

В вагоне зажгли свет. Лариса Евгеньевна увидела в стекле окна отражение горшочка, из которого торчало растеньице, состоящее из соединенных друг с другом плоских зеленых лепешек с тонкими и длинными шипами.

Этот кактус показался ей похожим на мохнатого зайчишку с торчащими ушами — правое было немного короче.

Она не обратила внимания на свое собственное отражение в стекле. Вероятно, ее лицо, каким оно было сейчас, показалось бы ей слишком веселым и молодым для женщины ее возраста и в ее состоянии.

Лариса Евгеньевна сошла с трамвая и заторопилась домой, чтобы своим долгим отсутствием не волновать Володю.

Она застала его за письменным столом, перед листками, исчерченными схемами и разложенными наподобие пасьянса.

— Что тебе сказали на ионосферной станции? — спросила его мать, прежде чем он сам успел задать ей вопрос.

— Магнетрон не пригоден для создания луча, — мрачно отвечал он. — Надо строить все заново, на совершенно других принципах, чем это делал я. Невозможное останется невозможным, все, что возможно, я сделал. Больше я ничего не могу.

Мать поставила на окно горшочек с кактусом, который теперь ей вовсе не казался похожим на зайчишку, ни даже на растение. Так, уродство какое-то…

— Володя, — сказала она, — трудным называется то, что можно сделать сегодня, а невозможным то, что можно будет сделать некоторое время спустя.

В свое время он еще вспомнит эти слова и повторит их. Но сейчас они прозвучали для него сухим поучением, обидной попыткой утешения.

И в нем укрепилось теперь то чувство снисхождения и жалости к матери, которое возникает у взрослого к ребенку, а также у молодых людей к тем, кого они считают старыми или устаревшими.

«Начало занятий после каникул всегда трудно для педагога, — думала мать. — Ребят, привыкших за лето к независимой, отдельной от школы жизни, надо снова завоевывать, снова знакомиться с ними. Каждый раз они приходят в школу с другими, более широкими и разносторонними интересами…»

Но у матери не было сейчас сил, для того чтобы вновь завоевать своего сына.

На его вопрос о том, что сказал Петров, она ответила:

— Что ты очень похож на меня.

— Он и мне это говорил, но как же это может быть? Ведь ты… — Володя улыбнулся, — ты у нас… ты, мама, очень красивая…

Лариса Евгеньевна тоже улыбнулась:

— Да, Володя, при всей моей любви к тебе я не могу сказать, что ты красавец.

Она подвинула цветочный горшок немного вправо, передвинула его снова влево:

— Это, Володя, очень выносливое растение. Если вспомнишь о нем хоть раз в две недели, этого будет довольно.

Веснин взглянул на кактус, поднял горшочек и снова поставил его на подоконник.

Он все еще смотрел на кактус, когда у Ларисы Евгеньевны созрело решение, которому она оставалась с этой минуты верна. Она твердо решила скрыть от сына истину и скрывать ее до конца. Пусть он будет свободен от лишних забот. Когда он узнает, все будет уже кончено, ему придется принять свершившееся, как должное. Работа излечит его от сожалений.

Возможно, решение, которое она приняла, было жестоко. Но оно, как ей казалось, было единственным разумным при сложившихся обстоятельствах.

Теперь она заторопилась домой, в Киев.

Словно оправдываясь в этой своей поспешности, Лариса Евгеньевна говорила сыну:

— Я нужна Верочке. Она не умеет поставить себя в границы, отделить себя от своих учеников. Ученики, конечно, должны быть уверены в том, что учитель их лучший товарищ, но учитель не должен забывать того, что он прежде всего воспитатель. Ставить себя на равную ногу с детьми, как это делает Вера, нельзя. Она считает, что мои взгляды устарели, потому что еще не научилась во время урока слышать не только детей, но и самое себя.

Веснин слушал эти рассуждения с интересом. Перед ним раскрывался мир новых для него понятий и отношений. Он до сих пор не думал о специфике работы своей матери. Она обычно дома не говорила о своих делах в школе.

— Вера, — продолжала мать, — еще не усвоила того, что учитель, подобно актеру, всегда на виду. Каждый жест, взгляд, интонация педагога учитываются и получают беспощадную оценку. Дети не знают снисхождения. А Вера способна прийти в класс, не посмотревшись предварительно в зеркало. Любимым учителям подражают, а если дети будут подражать ее манере вздергивать головой и откидывать этим жестом волосы со лба…

Володя живо представил себе Веру с ее резкими, мальчишескими манерами и рассмеялся…

И вот наступил день отъезда.

Мать шла по перрону, всматриваясь в номера вагонов. Сын шел за ней с чемоданом. Он старался приноровить свой шаг к ее походке.

Мать обернулась:

— Вот мой вагон.

Лариса Евгеньевна чувствовала, что силы покидают ее.

Расставаясь с матерью, Веснин не знал, что видит ее в последний раз.

— Мама, а Толя Сидоренко так и не объявился?

— Он прислал нам полгода назад письмо. Спрашивал о тебе, обещал непременно побывать в Киеве. Писал, что окончил авиационную школу и работает в исследовательском институте. А вот адрес свой сообщить позабыл…

Поезд тронулся…