На побуревшей траве стояли два больших фургона. В одном из них рокотал двигатель. Сизый дым поднимался из трубы.

Над крышей другого фургона торчала мачта. На мачте, как перекладина у буквы «Т», был укреплен горизонтально тонкий шест метров восьми длиной. Поперек этого шеста было размещено несколько стержней, метра по полтора каждый.

— Пока мы очень далеки от оптики, — сказал Горбачев, показывая на шест с перекладинами. — Это наша направленная антенна с директорами и пассивными отражателями. Она дает диаграмму излучения с углом расхождения главного лепестка больше десяти градусов, а луч прожектора обычно имеет расхождение меньше одного градуса.

Из фургона выглянул одетый в синий свитер молодой человек с пышным чубом.

— Наш старший научный сотрудник Геннадий Иванович Угаров, — представил его Горбачев Веснину.

Веснин назвал себя. Угаров попытался произнести нечто вроде: «Как же, как же, слыхал» или «читал». Потом, тряхнув своим несколько залихватским чубом, прыгнул обратно в фургон.

По узкой приставной лестнице поднялся в фургон и Веснин. Он увидел черный щит со множеством ручек и измерительных приборов. Посредине щита выделялся белый экран электронно-лучевой трубки. На экране дрожала и извивалась светящаяся зеленая линия. Этот экран был очень. похож на рисунок Горбачева. С левого края экрана, так же как на рисунке, виднелся большой пик — выброс.

— Евгений Кузьмич, — сказал Угаров, — я только что говорил с Анатолием. Он поднимется через полчаса.

— Вам везет, — обратился Горбачев к Веснину. — Вы ознакомитесь детально с аппаратурой, а потом увидите ее в работе.

Угаров включил приводной двигатель антенны. Веснин вышел из фургона. Он смотрел, как шест с вибраторами крутится на своей мачте, обходя весь горизонт.

«Точно обнюхивает местность», — подумал Веснин.

Потом он снова поднялся в фургон и смотрел, как меняется изображение на экране в зависимости от положения антенны. Горбачев объяснил, что многочисленные пики, которые возникают на экране, — это отражения различных местных предметов.

— Мы их уже знаем наизусть, — говорил Евгений Кузьмич. — Вот здесь колокольня, а это мачты наших соседей, на той стороне — элеватор, тут трубы вашего завода… Тонкие линии, поднимающиеся над осью времен, похожие на стебли травы, колеблемые ветром, — продолжал Горбачев, — это сигналы помех. Это наши главные враги, с ними мы все время боремся. Среди помех теряются сигналы, отраженные от объектов.

— А вот какой-то самолет, — сказал Угаров. — Видите, у самого правого края шкалы, около тридцати километров от нас.

Веснин не мог отличить указанный импульс среди других, но Угаров уверенно продолжал:

— Сейчас точно определим его координаты. — Он посмотрел на карту местности. — Самолет летит здесь, — провел Угаров тупой стороной карандаша по карте.

— Ваша установка — настоящий золотой петушок из сказки! — воскликнул Веснин.

— Это не совсем так, — возразил Угаров. — Когда здесь был Сергей Миронович Киров, он сказал Евгению Кузьмичу: «Этот реальный прибор совершеннее сказочного петушка».

— Конечно, — подхватил Веснин, — конечно, совершеннее! Петушок предсказывал только, с какой стороны идет враг. А здесь на экране видно и расстояние до цели, и скорость ее можно определить, и проследить весь путь… Так интересно, ново! Это действительно нечто совершенно небывалое, свое…

— Ошибаетесь, — своим гудящим басом возразил Горбачев. — Метод импульсного излучения, разработку которого нам теперь вменяют в заслугу, в сущности очень стар. Я был еще студентом, когда прочел статью Педерсена О радиоэхе и борьбе с помехами. Мне пришла мысль попытаться использовать это вредное, с точки зрения Педерсена, радиоэхо. Вот тогда, по молодости лет, я вообразил, что делаю гениальное предложение. Я до тех пор тешил себя этой надеждой, пока в 1929 году из Научно-технического управления Высшего Совета Народного Хозяйства мне не ответили, что мое предложение далеко не так ново. Оказалось, что еще в первую мировую войну французский ученый Ланжевен строил приборы для обнаружения подводных лодок, основанные на применении отраженных импульсных сигналов. Правда, он применял не электромагнитные колебания, а механические — ультразвуковые, но идея одна и та же — посылать серии колебаний и мерить время прохождения каждой серии от передатчика до препятствия и обратно… Простите, — остановился Горбачев, — ведь я вас, Владимир Сергеевич, еще не познакомил как следует с Геннадием Ивановичем. — Горбачев повернулся к Угарову и сказал: — Товарищ Веснин провел у себя на заводе ценные работы по магнетронным генераторам.

— Ах, магнетронные генераторы! — отозвался Угаров. — Это те, что нам профессор Грехова в прошлом году предлагала… Она тогда вела опыты на Черном море с волной в шестьдесят сантиметров… Неужели это гиблое дело получило дальнейшее развитие?

— Нет, у Владимира Сергеевича новая конструкция, — возразил Горбачев. — Он влил в эти старые магнетронные мехи новое вино. Мало ли что когда-то кем-то предлагалось! Это только профессор Вонский имеет обыкновение писать в своих заключениях, что перенос приемов из одной области в другую не является изобретением.

«Так вот почему была рассказана история с опытами Ланжевена! — чувствуя, как горят уши, думал Веснин. — Оказывается, уже больше года назад здесь предлагали магнетронные генераторы, и Горбачев их забраковал… Он только из вежливости говорит мне, будто многорезонаторная конструкция интересна…»

Если б это было возможно, Веснин тут же попрощался бы и ушел. Но он заставил себя улыбнуться и произнес:

— Однако трудно возражать против обычного аргумента Вонского: «Кто применит нож, сделанный для резки хлеба, к резке сыра, тот еще не является изобретателем».

— Когда я узнал о работах Ланжевена, — взглянув на Веснина, сказал Горбачев, — я настолько пал духом, что хотел оставить всю свою затею. Я был подавлен богатством, обилием материалов и уже существующих работ по ультразвуковой локации, по эхолотам. Особенно меня потрясло то, что эхолоты с импульсным излучением уже были во всеобщем употреблении еще до того, как я начал этим вопросом интересоваться. Техника этого дела была, оказывается, детально разработана. Уже были созданы приборы, которые вели автоматическую запись морских глубин, улавливали прохождение косяков рыбы под водой, могли отмечать приближение подводной лодки к кораблю… Я окончил еще старую, дореволюционную гимназию. У нас был обязательный предмет — «закон божий». Мы учили библейские тексты. И вот, познакомившись с работами Ланжевена, я повторял себе изречения Экклезиаста: «Нет ничего нового под солнцем. Бывает нечто, о чем говорят: „Смотри, вот это новое“. Но это было уже в веках, бывших до нас, об этом забыли, и о тех, кто это знал, тоже забыли…» Да, теперь мне стыдно об этом вспоминать, — строго повторил Горбачев. — Когда мы вновь приходим к тому, что уже было сделано до нас, мы обязательно привносим нечто свое, строим все на какой-то новой основе… «И возвращается ветер на круги свои», — сказано в той же книге Экклезиаста… Но прогресс человечества, развитие идей идет не по кругу, а по спирали. Да и вообще, Владимир Сергеевич, все эти устаревшие взгляды на проблемы авторства, приоритета нам, работающим в современной технике, кажутся смешными, жалкими.

Веснин молчал.

— Приоритет… — словно самому себе говорил Горбачев, — приоритет очень трудно установить. Публикации в технической печати имеют одну хронологическую последовательность, авторские свидетельства, если они заявлялись и выдавались, — другую, а предварительные работы и опыты следуют совершенно иной нумерации. Историку многое неясно. Очень трудно отделить «технический приоритет», который обоснован степенью пригодности изобретения для немедленного практического применения, от того «морального приоритета», который заключается в сознании, понимании изобретателем грядущих путей развития техники… Однако соловья баснями не кормят… Гена, — обратился Горбачев к Угарову, — откройте нам передатчик.

Вначале при виде рвения, с которым Угаров кидался выполнять каждую просьбу Горбачева, восхищения, с которым Угаров слушал высказывания Горбачева, Веснин подумал о том, что Горбачев любит угодничество и лесть. Но чем дольше он слушал Горбачева, чем внимательнее вдумывался в его слова, тем сильнее начинал сам ощущать стремление хоть чем-нибудь угодить этому исключительно деликатному человеку.

Тонкие, слегка вьющиеся волосы Евгения Кузьмича, его мягкая бородка, добрые близорукие глаза, его весь немного старомодный облик казался Веснину все более и более привлекательным, даже близким.

Веснин впервые видел Горбачева мельком, случайно в заводском парке, когда тот прошел мимо скамьи, на которой Наташа Волкова, Саня Соркин и Муравейский спорили о поэзии. Встреча была мимолетной, но и тогда у Веснина осталось ощущение, что он где-то уже встречал это чисто русское лицо с откинутыми назад волосами. И сейчас Веснин не мог избавиться от желания вспомнить, когда и где же именно он мог прежде познакомиться с Евгением Кузьмичом: до того родным, привычным выглядел внимательный, пристальный взгляд его глаз из-за стекол пенсне.

«Да ведь это Чехов! — вдруг догадался Веснин. — Вылитый Чехов, каким он изображен на портрете над маминым рабочим столом у нас дома, в Киеве».

Разговаривая, Горбачев время от времени слегка покашливал. Невольно Веснин подумал о том, что Чехов умер от туберкулеза еще совсем не старым…

Тем временем Угаров отвернул винты и снял крышку с передатчика. Веснин увидел генераторные лампы необычного типа; подобных он до того никогда не встречал.

— Эти лампы не нашего завода? — спросил он.

— Мы вели длительные переговоры с заведующим отделом генераторных ламп вашей лаборатории Виктором Савельевичем Цветовским, — отвечал Горбачев, — и узнали от него массу полезных сведений о достопримечательных погребениях Александро-Невской лавры, о подробностях гибели корабля «Черный принц».

— Страсть Цветовского к изучению кладбищ и аварий неизлечима, — подтвердил Веснин.

— Но строить для нас импульсные триоды, — продолжал Горбачев, — Цветовский отказался. Он говорил, что невозможно выполнить наши технические условия. Пришлось нам самим конструировать эти лампы. Когда я потом показал их Аркадию Васильевичу Дымову, он сказал мне: «Вы жуткий нахал».

Веснин засмеялся — так не вязалось выражение «жуткий нахал» с обаятельной скромностью Горбачева. Но Дымов все же имел некоторые основания так говорить: дерзость технической мысли в конструкции этих ламп восхитила Веснина.

— До этого никто не решался ставить активные катоды при высоких анодных напряжениях, — рассказывал Горбачев. — Но у меня другого выхода не было. Мы, кроме того, дали очень малые зазоры между электродами лампы. Это усложнило изготовление…

— Простите, — перебил Веснин. — Эти спаи, я вижу, сделаны вручную. У нас на заводе применяют заварку на станке.

— Да, конечно, мы кустари, — сказал Горбачев. — Вы работаете на заводе, у вас заводской, индустриальный подход. Но мы не дошли еще у себя до технологии. Нам трудно было охватить все сразу, когда мы занялись импульсными лампами… Между лампой непрерывного действия и импульсной такая же разница, как между бензиновым мотором и пулеметом. И тот и другой — двигатели внутреннего сгорания, и тот и другой действуют за счет расширения раскаленных газов. Но скважистость их работы разная. Винтовка при выстреле развивает мощность около трех тысяч киловатт, а тяжелое дальнобойное орудие развивает в момент выстрела несколько миллионов киловатт. Пуля движется в канале ствола винтовки полторы тысячных секунды. При стрельбе с темпом один выстрел каждые пять секунд скважистость будет около одной трехтысячной, а средняя мощность, развиваемая винтовкой, будет равна 1,2 киловатта.

— Данные нашей установки приближаются к данным винтовки, — подхватил Угаров. — Наша средняя мощность — около киловатта, а пиковая мощность генератора — больше тысячи киловатт. Только частота повторения у нас в тысячу раз более высокая, чем темп стрельбы у винтовки. Мы стреляем по цели электромагнитными импульсами двести раз в секунду.

«Частота повторения, — произнес про себя Веснин. — Еще один новый термин, который я слышу впервые, за которым стоят многочисленные опыты и расчеты…»

— Евгений Кузьмич, — спохватился Угаров, — наш самолет уже в воздухе. Вот это его отметка.

— Передайте ему, чтобы он запустил ответчик.

Угаров приблизил к себе микрофон, укрепленный на складной, суставчатой подставке, и произнес несколько раз:

— Фиалка, я Роза, включайте радиус!..

Импульс на экране трепетал, пульсировал, переливался.

— Обратите внимание, Владимир Сергеевич, — сказал Горбачев: — самолет делает вираж, и эффективная поверхность цели меняется в больших пределах.

— Я думаю, тут сказывается модуляция винтом, — добавил Угаров.

Понятие эффективная поверхность цели также не было знакомо Веснину, но он постеснялся спросить, что оно означает. Горбачев заметил немой, невысказанный вопрос и стал объяснять, стараясь говорить так, чтобы это объяснение не выглядело обидным, назойливым.

— Включаю радиус! — послышался басок из громкоговорителя на пульте над микрофоном.

И тотчас на экране рядом с отраженным импульсом самолета возник яркий двойной зигзаг.

— Вот этот «довесок» и является условным сигналом я свой, — сказал Горбачев.

Угаров передал пилоту распоряжение изменить кодировку, и импульс на экране стал мигать разными ритмами. Потом пилот докладывал, что он изменяет мощность ответчика. Угаров регулировал свою аппаратуру, записывал показания в журнал, запрашивал данные у пилота, и из громкоговорителя звучал басок, диктовавший условные обозначения и цифры режимов.

— Нам очень повезло с этим молодым человеком, — сказал Горбачев: — он старый радиолюбитель. Его обучал еще Дубов, нынешний начальник главка, когда сам был простым радистом. С пилотом, который знает и чувствует радиотехнику, нам легко, находить общий язык.

Когда измерения с самолетом были закончены и пилот сообщил, что идет на посадку, Веснин в третий раз за этот день попытался сострить:

— Я пришел к конструкторам прожекторов, — сказал он, — предлагать лучину в качестве источника света.

— Если бы можно было создать импульсный магнетрон, то все же интересно было бы проверить его возможности, — ответил Горбачев.

— Заводу дорого обошлись эксперименты с магнетроном, — сказал Веснин, — а если теперь начинать все сначала… Когда в удаче нет уверенности… Переделать магнетрон на импульсный не проще, чем из примуса сделать пулемет…

Быстрым движением руки Горбачев снял пенсне и разразился милым, искренним смехом.

— Из примуса пулемет! — смеясь, повторил он.

Веснин невольно вспомнил еще один чеховский портрет из альбома матери. Чехов был изображен там совсем молодым, с близоруким, добрым и наивным взглядом.

— «Нельзя быть под гипнозом цены», — сказал Горбачев, становясь вновь серьезным, — вот слова, которые я услыхал от Сергея Мироновича Кирова, когда мы ему показывали эту нашу станцию. Сергей Миронович поставил перед нами задачу создать такую аппаратуру, чтобы ее можно было установить и на корабле и даже на самолете. Наш летчик-испытатель сказал, что невозможно поместить существующую аппаратуру на самолет. Мне казалось тогда, что мы и так затратили на свои опыты слишком много денег. Вот тогда-то Сергей Миронович и сказал: «Нельзя быть под гипнозом цены. Каждая первая вещь дорога и неудобна. Первые лампочки накаливания горели тусклее керосиновых, а стоило электроосвещение много дороже, чем керосин. Цена часа работы лампы накаливания равнялась цене нескольких пудов хлеба. За пять лет стоимость электрического освещения была снижена в десятки раз».

Если бы Горбачев хоть чем-нибудь выразил свое торжество, Веснину было бы легче. Он отвлекся бы от переживания своей неудачи с магнетроном переживанием личной обиды на Горбачева.

Но в каждом слове, жесте, интонации Евгения Кузьмича чувствовалась искренняя доброжелательность и, что было ужаснее всего для Веснина, даже жалость. В этой жалости Горбачева Веснин читал свой приговор. Работы над импульсными приборами ведутся уже давно. Имеет ли он право все начинать снова только потому, что намеревается работать с волнами более короткими, чем у Горбачева?

— Давайте объединим усилия, — предложил Евгений Кузьмич. — Мне поручено развернуть здесь вакуумную лабораторию. Переходите с завода к нам. Это можно оформить через Дубова.

— Это невозможно, — возразил Веснин. — Я в большом долгу перед своим заводом. Теперь мне нельзя уходить.

На этом они расстались.

В поезде из Детского Села в Ленинград Веснин чувствовал себя усталым, как никогда еще в жизни, измученным, разбитым физически. Вся его работа над многорезонаторным магнетроном казалась ему теперь совершенно ничтожной.

«Я вообразил себя Робинзоном на необитаемом острове. А в действительности, в то время как я развивал перед Рубелем бредовые идеи, рисовал диски и подковки, в ряде лабораторий уже были проведены серьезные опыты, получены важные результаты…»

Веснин вспоминал проекты своих телеграмм Рубелю и повторял про себя:

Генератор создан зпт мощность один ватт зпт колебания устойчивые тчк

И вот получена мощность в сотни ватт. Но о телеграмме нечего думать. Нечем хвалиться.

«Почему я ухватился именно за генератор? Дурак, дурак… Во всей этой проблеме радиообнаружения генератор вовсе не самое основное… Горбачев вел свои работы уже в 1928 году. Студенецкий был совершенно прав, когда говорил на совещании, что область техники сверхвысоких частот — это не Клондайк и не Эльдорадо… Он прав был, предупреждая меня перед докладом, что нечего мне упоминать о видении в темноте, сквозь дым и туман… И нечего было мне обижаться на анекдот о деревянном велосипеде… „Читать надо“, — говорил старик и был прав. Читать-то я читал, да ровно ничего не вычитал».

И он еще раз со жгучим стыдом вспоминал воспроизведенный в статье Горбачева рисунок экрана с двумя выбросами — импульсами.

Но в то же самое время, как он убеждал себя в бесплодности дальнейших попыток работы над магнетроном, мысль его искала всё новые и новые способы решить те задачи, что поставил Горбачев.

«Чтобы получить большую мощность, — размышлял Веснин, — надо заставить электронный вихрь быстрее вращаться среди кольца резонаторов. Надо увеличить размеры этого кольца резонаторов, не увеличивая при этом длины волны. Надо перейти к прибору с еще большим отношением размеров к длине волны, чем это было до сих пор… Это ясно… Но чтобы убыстрить движение электронов, надо повысить напряжение питания магнетрона…»

Дойдя до этого места своих рассуждений, Веснин застонал, как от сильной зубной боли. Соседи по вагону с удивлением обернулись к нему.

«К чему все эти догадки и рассуждения! — думал он. — Умозаключениями ничего не решить. Нужны новые опыты. А для новых опытов нужно совершенно новое оборудование, новые источники питания… Все, что мы строили до сих пор, — это детские игрушки по сравнению с тем, что надо было бы построить… А если и построим, то совершенно неизвестно еще, как все это применить…»

* * *

Горбачев после ухода Веснина также долго продумывал свою беседу с ним. Горбачев был искренне и непоколебимо убежден, что магнетрон пока непригоден для целей радиообнаружения, радиолокации.

«Как жаль, что столько труда, столько прекрасной инженерной выдумки потрачено на неверный принцип! — размышлял Евгений Кузьмич после ухода Веснина. — Он очень талантлив и хорошо знает производство. В его годы я был куда глупее и менее эрудирован… Жаль, что мне не удалось уговорить его работать с нами».

Ни Горбачев, ни Веснин не предполагали, что им еще придется работать в тесном контакте друг с другом и что десять лет спустя после этой первой беседы на ионосферной станции они оба, как руководители коллектива, будут награждены вместе с этим коллективом за разработку нового типа радиолокатора с магнетронным генератором.