Утром Веснин не узнал своей улицы. Все обновил выпавший ночью, еще не тронутый метлою снег. Стволы деревьев поседели за ночь, и от этой белизны стволов особенно яркими казались тонкие красные ветки с набухшими темными почками. На солнечной стороне, несмотря на ранний час, по стенам и крышам среди искрящейся изморози уже проступили темные талые пятна.
У автобусной остановки Веснин купил ветку мимозы. Но ему казалось, что неудобно прийти с цветами на работу. Он спрятал пушистую ветку в набитый книгами портфель и вскочил в переполненный автобус. У ворот завода он увидел плещущихся в луже голубей.
Когда Веснин вошел в лабораторный зал, Муравейский сидел у себя в «аквариуме», откинувшись на спинку вращающегося кресла. Его ноги в пестрых шелковых носках покоились на табурете, а обувь стояла под столом. Эти изящные узкие туфли Муравейский купил очень дешево в магазине случайных вещей.
«А теперь или я их, или они меня», — говорил Михаил Григорьевич об этой своей удачной покупке.
Не меняя позы, Муравейский кивнул Веснину и сказал:
— Я изучил обстановку и принял решение: сантиметровые волны — это вещь. Но с чего мы начнем?
— Надо рассчитать магнит, — обрадовался Веснин, — затем выпрямитель. Первый магнетрон сделаем разборным на непрерывной откачке. Конечно, основное — это вакуумную схему смонтировать.
— Это все, что вы имеете сказать?
Муравейский спустил ноги с табурета и в носках зашагал по кабинету.
— «Вакуумную схему смонтировать»… Эх, вы! Первым делом мы должны подать заявку в Комитет по изобретательству, чтобы выдали авторское свидетельство на новый генератор сантиметровых волн. Закрепить наше первенство. Это главное. Затем надо представить докладную записку, но, само собой разумеется, не начальнику лаборатории Дымову. Это мелко. Записку следует составить на имя самого директора завода Николая Александровича Жукова. Понятно? — Муравейский сжал Веснину плечи, встряхнул его: — Чувствуете, молодой человек?
Вынув из кармана никелированный обувной рожок, Михаил Григорьевич надел туфли и вышел из «аквариума».
Веснин был глубоко тронут тем, что Михаил Григорьевич, говоря о генераторе сантиметровых волн, употребил слово «мы». Веснину это беззастенчивое «мы» казалось изъявлением готовности разделить ответственность за новое, трудное дело. Веснин не сомневался, что Муравейский всецело во власти тех же мыслей, какие владели им самим. Он полагал, что предложение о закреплении первенства было хорошо продумано и явилось следствием того, что Муравейский убедился в необычайно широких возможностях, которые сулила работа с сантиметровыми волнами.
На деле же весь позавчерашний вечер и часть ночи Михаил Григорьевич посвятил вращающимся пирамидам «Гастронома № 1».
Дело с витриной уже близилось к желанному завершению, когда автор проекта художник Вася Светлицкий пошел на экзамен по теории композиции. Вернувшись с экзамена, юноша вдруг обнаружил, что оконная витрина никак композиционно не перекликается с плодоовощным стендом внутри одного из помещений магазина. Два дня художник не брался за кисть. На третий день Вася с сияющим видом заявил Муравейскому, что нашел выход из положения:
— Мы разбросаем по витрине фрукты и овощи с газосветными лампами внутри. А вращающуюся пирамиду мы увенчаем гроздьями газосветных ламп, стилизованных под виноград.
— Я всегда имел склонность к чистому искусству, — произнес Михаил Григорьевич, внимательно выслушав юного Светлицкого. — Но вам, Вася, хорошо: вы сирота. А я человек семейный, я обязан кормить свою мать. Резюмирую: за те же деньги дело с виноградом не пройдет.
Питомец факультета станковой живописи яростно вопил о законах перспективы, о контрастах, об искусстве вообще. Вася грозил отказаться от всей работы и снять свою фамилию с витрины, если Муравейский не завершит карусель-пирамиду гроздьями винограда, наполненными светящимся неоном.
— А вы уверены, что такая идея не будет противоречить принципам социалистического реализма? — не сдавался Михаил Григорьевич.
— Заостренная вершина пирамиды требует, чтобы с нее полого ниспадали удлиненные гроздья, подобно тому, как падают вниз кисти бледно-зеленых цветов с вершины пальмы, — парировал Светлицкий.
Газосветный виноград грозил отнять еще несколько вечеров, и Муравейский твердо решил, что делать его не будет:
— Юноша, вы только вступаете в жизнь. Остерегайтесь ложных эффектов. Как можно под виноградом ставить пивную бутылку? Ведь пиво варят из хмеля и солода.
— При чем тут пиво? — горячо возражал Вася. — Здесь может стоять монолитная группа виноградных вин. Ну, как их там? Советское шампанское… Красное вино…
— Мускат, токай, цинандали… — подхватил девичьим голоском Сельдерихин, в восторге от высокоидейного подхода к работе двух так дешево обошедшихся магазину специалистов.
— Рислинг, салхино, — подражая Сельдерихину, проворковал Муравейский и затем рявкнул во всю силу своего мощного баритона: — Вер-р-рмут, кагор-рр! А пиво… пиво где будет отражено? Ему нет места в витрине! Я голосую за пивную бутылку, которая прекрасно уставится наверху карусели. Просто и солидно.
В конце концов, Сельдерихин согласился, что реальное пиво будет выглядеть солидней, чем какой-то стеклянный виноград.
Когда спор этот был окончательно решен, Вася встал, вынул из кармана договор с «Гастрономом № 1» и бросил его на стол:
— Аванс я верну вам из первой же стипендии.
Губы его дрогнули, но он удержался и, не прибавив более ни слова, пошел к двери.
— Постойте, Светлицкий! Постойте!.. — простонал Сельдерихин, которому хотелось накормить мальчика ужином. — Погодите! Мы еще договоримся.
— Искусство не терпит компромиссов! — крикнул художник и убежал, хлопнув дверью.
— Я тоже был таким когда-то, — вздохнул Муравейский, накладывая себе на тарелку зернистую икру десертной ложкой.
Поужинав, он пошел домой и лег спать.
О сантиметровых волнах Михаил Григорьевич вспомнил только в ту минуту, когда увидел Веснина. Но он тут же принял решение: стать пайщиком в этом предприятии. На этом деле, казалось ему, он ровно ничего не терял.
Муравейский сказал Веснину экспромт. Для Муравейского это была лишь игра. Веснин же, как и каждый, кто создает нечто новое, нуждался в сочувствии. Он преисполнился благодарности к человеку, который, как он думал, отважно ринулся с ним в море исканий, великодушно решил разделить и труд, и возможные неудачи. Меньше всего думал в эту минуту Веснин о славе, которая показалась такой близкой Муравейскому.
Докладная записка на имя директора заняла у Муравейского не более получаса. Еще до обеденного перерыва он ворвался в секретариат дирекции.
Секретарь дирекции Алла Кирилловна Силина, выслушав просьбу Муравейского пропустить его к Жукову, сказала:
— Вопросами, связанными с лабораторией, занимается Студенецкий…
— Который, к сожалению, еще не вернулся из командировки, — перебил Муравейский.
— Лабораторией занимается Студенецкий, — повторила тем же спокойным тоном Алла Кирилловна, — и вам, следовательно, надлежит обратиться к его заместителю Августу Августовичу Фогелю.
— Чтобы не сказать больше, не так ли? — усмехнулся Муравейский.
Алла Кирилловна не ответила и молча продолжала разбирать корреспонденцию и записывать ее в журнал.
Муравейский не опустился, а скорее рухнул на ближайший стул:
— Алла Кирилловна! Речь идет о деле государственной важности, о работе оборонного значения. Решение необходимо принять срочно.
— Мне кажется, — возразила секретарь дирекции, — что вашего непосредственного начальника Аркадия Васильевича Дымова никак нельзя упрекнуть в бюрократизме. Вам не к чему тратить время, ожидая приема в дирекции. Предоставьте решение вашего вопроса Дымову.
Муравейский смотрел на Аллу Кирилловну и думал:
«Сколько на свете женщин, и какие они все разные! Какой ключ, какая отмычка нужна для того, чтобы пролезть в душу этой особы средних лет?»
— Как вы строги и как величественны, — вздохнул Муравейский. — Вы похожи на королеву нидерландскую Шарлотту. Если бы я был Рубенсом, — продолжал он, — дорого дал бы я за право написать ваш портрет… Но вместо этого я вчера весь вечер до поздней ночи писал докладную на имя директора завода, которую надеялся ему лично вручить. Инженер моей бригады Веснин был в командировке в Севастополе. Этот Веснин удачно вывернулся там из довольно неприятной истории с тиратронами, он, так сказать, не подкачал. Возможно, конечно, вы об этом еще не знаете… Но не о том речь. Когда Веснин докладывал мне о своих переговорах на корабле, у меня возникла совершенно потрясающая идея. Это настолько важно и ценно в общегосударственном масштабе, что я готов пожертвовать всем…
— Это очень на вас похоже, — серьезно ответила Алла Кирилловна. — Насколько я вас знаю, вы всегда отличались свойством забывать о себе ради других.
— А если допустить самое худшее, — засмеялся Муравейский, — то лицемеры, притворяющиеся добродетельными, творят гораздо меньше зла, чем откровенные грешники, как сказал в свое время один мой соотечественник. Ведь моя прабабка родом из Испании.
Муравейский был неистощим, и остроты сыпались одна за другой.
— Алла Кирилловна! Знаете, как это называется, когда один болтает глупости, а другие с отвращением слушают? Моноскетч! Честное слово. Можете справиться хоть в Союзе писателей, по разделу так называемых малых форм.
В конце концов, Алла Кирилловна обещала Муравейскому, что доложит о его записке директору завода после диспетчерского совещания (эти совещания проводились обычно от часу до двух).
Пока в секретариате дирекции шел этот длинный и сложный разговор, Веснин был в цехе газовых приборов и объяснял, как надо теперь по-новому крепить цоколя и припаивать вывода тиратронов. Когда он вернулся в лабораторию, Муравейский уже был здесь. Старший инженер бригады стоял с практиканткой Наташей у каркаса установки для испытания ламп на срок службы.
— Итак, существует еще третий тип начинающего инженера, — говорил Михаил Григорьевич, — пожалуй, самый неприятный. Такой тип замыкается в высокомерном сознании своей неотразимости, любит приказывать, но не умеет подчиняться… Ясно, что подобный человек, особенно если это молодая девушка, так и не сумеет стать полноценным командиром производства. Ее место, если она не перестанет задирать свой носик, не в цеху, не в заводской лаборатории.
— Впервые встречаю молодого человека, способного без конца читать нотации, — возразила Наташа. — Я, признаться, этого не люблю.
— Любовь есть удовольствие, сопровождаемое идеей внешней причины! — галантно отпарировал Муравейский.
— Какая пошлость!
— К сожалению, не я тот пошляк, который это выдумал. Я прочел это определение любви в «Этике» Бенедикта Спинозы, часть четвертая, О человеческом рабстве.
Увидев Веснина, Муравейский крикнул ему:
— Пляшите, Володя! Я обольстил еще одну жертву моего коварства.
Веснин, привыкший к оборотам речи старшего инженера бригады, остановился, ожидая расшифровки этой фразы. Но Наташа приняла сказанное о жертве и коварстве на свой счет и, сердито сдвинув брови, поспешно отошла к столу, за которым сидела Валя.
— Итак, Вольдемар, пляшите! — повторил Муравейский, радуясь смущению Наташи. — Алла Кирилловна собственноручно перепечатала докладную. И, кроме того, она почувствовала, что не подобает сей исторический документ передавать через секретаря. Сегодня же я буду иметь возможность дать относительно этой бумаги личные объяснения самому Жукову. Мне предстоит провести довольно рискованную хирургическую операцию: доказать Жукову, что вы талант, а я гений.
— Миша, — очень тихо, почти шепотом сказал Веснин, — вы кричите на весь зал. Пошли в аквариум.
— Есть люди, которым противен свет дня, — не понижая голоса, отвечал Муравейский. — Солнечному зайчику шутки они предпочитают серый сумрак документальной истины. Вы принадлежите к этому положительному, но не всегда приятному типу людей, Володя.
— Боюсь, расскажете вы Жукову про то, чего нет и быть не может, — сказал Веснин, когда они вошли в кабинет.
— Володя, всю официальную часть я беру на себя. Вы ведь в делах ничего не смыслите. Я знаю Жукова и знаю, чем его можно сразить. Я проведу эту операцию по всем правилам искусства — lege artis, как любит говорить наш технический директор. Предположим, Жуков мне скажет, что вероятность удачи ничтожна и что не имеет смысла начинать работу. «Хорошо, — отвечу я ему, — примем ожидаемую вероятность неудачи… скажем, девять десятых. Помножим ее на все неприятности, связанные с провалом работы, и бросим на одну чашу весов. Возьмем радости успеха, помножим их на коэффициент в одну десятую — ожидаемая вероятность успеха — и бросим на другую чашу весов, и она перетянет. И даже если взять вероятность неудачи девяносто девять сотых, — скажу я ему, — а вероятность успеха — одну сотую, и тогда, по неоспоримым законам теории вероятности, ожидаемый результат будет положительный». Построив наш генератор… — Муравейский сделал ударение на слове «наш», — наш магнетронный генератор, — повторил он, — мы выполним работу, которую без нас (на слове «нас» он снова сделал ударение) человечество выполняло бы еще десятки лет. Конечно, многие предпочитают ехать тише, чтобы быть дальше… от цели. Я же предлагаю: совершим прыжок! Прыжок от безвестности к славе.
— Ну, насчет славы — это уж лишнее, — возразил Веснин. — «Не кажи „гоп“, доки не перескочишь», — говорят у нас в Киеве.
— Володя, у вас вовсе нет чувства юмора.
— Миша, а у вас нет чувства меры. Не знаю, что хуже.