Веснин вышел на улицу, чтобы опустить письмо. На дверях магазинов уже появились таблички с надписью: «Закрыто».

«Как быстро прошел день! — подумал Веснин. — Весь этот день я мог бы провести в Киеве…»

Он миновал Приморский бульвар и стал подниматься вверх по ступеням широкой каменной лестницы.

На самом верху этой легендарной, знакомой ему по кинофильму «Броненосец Потемкин» лестницы он остановился. Внизу сияло море.

«Этот свет, исходящий от неба и моря, и трепет водяной поверхности, и шум, доносящийся снизу из порта, — всё это волны, — думал Веснин, — волны механические и электромагнитные волны, волны света и звука… Всякое движение в сопротивляющейся среде требует непрестанного подвода энергии…»

Мысли Веснина перенеслись к крейсеру «Фурманов». В его воображении возник четкий силуэт боевого корабля. Ему вспомнился утренний туман, который, поднимаясь, открывал взору грозный Севастопольский рейд.

— Здравствуйте, Владимир Сергеевич!

Веснин обернулся и увидел Илью Федоровича Мухартова в светлой чесучовой тройке, в шляпе-панаме. Усы шеф-монтера, по обыкновению, были лихо закручены, а на груди сияла цепь от часов с ключиком и брелоками Вера-Надежда-Любовь.

— Мы здесь с инженером Цветовским, — сказал Мухартов. — Не везет нам с Виктором Савельевичем. Куда бы я с ним ни выезжал, оказывается такая каша, что ее никак не расхлебать. Мы целую неделю тут сидим на радиостанции — все время обратные зажигания в выпрямителе.

Разговаривая, они прошли по аллее и вышли в парк к зданию Летнего театра.

— Совсем мы с Виктором Савельевичем приуныли, — продолжал свой рассказ Мухартов. — Узнали, что здесь Всесоюзная конференция открывается, и пошли посмотреть список участников. «Быть может, думаем, с кем-нибудь из специалистов удастся проконсультироваться». И вот в списке видим: «Веснин Владимир Сергеевич, Ленинградский электровакуумный завод»…

Мухартов вдруг замолчал.

Его внимание привлек молодой человек с рыжими бачками, в форме летчика гражданской авиации, который с точностью маятника шагал взад и вперед мимо входа в театр. Когда была произнесена фамилия Веснина, летчик остановился и уставился, как показалось Мухартову, на его собеседника, который, ничего не замечая, начал приводить аналогичные случаи аварий, называя вслух мощности, напряжения, заводы, города.

«Портовый город, черт побери! — думал Мухартов. — Откуда нам знать, действительно ли этот тип — летчик или совсем наоборот. Не надо было мне начинать в общественном месте этот разговор насчет аварии».

Летчик между тем все сужал круги, все приближался и все так же присматривался к Веснину и Мухартову. Илья Федорович решил резко изменить тему беседы.

— Знаете, Владимир Сергеевич, — неожиданно перебил он Веснина на середине фразы, — я вам про Виктора Савельевича рассказать хочу. Забавный человек! Нет того города, в котором он не побывал бы на кладбище. И непременно спишет с надгробных камней надписи, которые ему полюбятся. Зачем это ему? Не знаю. А я вот, стыдно признаться, очень люблю оперетку.

Мухартов даже вспотел, силясь болтать всякий вздор, чтобы, как он думал, заморочить голову подозрительному молодому человеку с такими оригинальными бачками на безусом лице. Но молодой человек не отходил от них.

— «Сильва», например, или, скажем, «Цыганский барон» — отличные вещицы, — вызывающе глядя на летчика, продолжал Мухартов. Затем, взяв Веснина под руку, Илья Федорович громогласно заявил: — Хочется мне на афишу взглянуть.

— Король Лир, — прочел вслух Веснин.

— Трагедия Вильяма Шекспира, — прищурившись, стал читать вслух и Мухартов. — Нет, — решительно заявил он, — пойдемте отсюда, Владимир Сергеевич! Я этой вещи смотреть не буду. Я уже видел однажды этого короля.

Тем временем летчик также подошел к афише и стал изучать ее.

— Смотрите! — воскликнул Веснин. — Роль Корделии исполняет наша знакомая.

— Батюшки! — изумился и Мухартов, читая афишу. — А слона-то я и не приметил. Актриса Свердловского областного драматического театра М. Горностаева.

Если бы Илья Федорович не был так занят этим открытием, то его просто испугало бы волнение, которое изобразилось на лице наблюдавшего за ними летчика.

— Владимир Сергеевич, — говорил между тем Мухартов, подправляя кончики усов, — а может быть, это совсем другая Горностаева? Ведь ту звали Рита, а эта М. Горностаева…

— Ошибаетесь, Илья Федорович, ее звали Маргарита Витальевна. Рита — это имя уменьшительное.

— Она работает на Урале, а мы в Ленинграде, — продолжал изумляться Мухартов, — и вдруг тут у Черного моря встретились!

Летчик оставил афишу и повернулся к собеседникам:

— Простите, я нечаянно услыхал ваш разговор и понял, что вы ленинградцы…

Мухартов схватился за усы, которые сразу у него обвисли.

— Еще раз прошу прощения, — улыбаясь, продолжал летчик, — не знаете ли вы случайно одного известного ленинградского инженера, Владимира Сергеевича Веснина?

Услыхав это, Мухартов с изумлением взглянул на Веснина, который так смутился, что даже не мог сразу ответить на столь простой вопрос.

— Да неужто, — воскликнул летчик, — ты, Володька, в самом деле думаешь, будто ты до того знаменит, что тебя может неизвестный тебе человек остановить на улице!

— Толя! — завопил Веснин. — Толька Сидоренко!

Затем они оба вместе произнесли:

— Резонанс не получается? — и, смеясь, принялись трясти друг другу руки.

— А я тебя сразу узнал, — снова заговорил Сидоренко, — ты ничуть не изменился, только вытянулся очень.

— А я бы тебя ни за что не узнал. Откуда у тебя появились эти рыжие бачки?

— В Детском Селе живу и работаю, там еще со времен Пушкина такая мода пошла.

— Владимир Сергеевич, — сказал Мухартов, — я Виктора Савельевича не предупредил, что ухожу надолго. Возможно, я ему понадоблюсь. Пойду в гостиницу.

Когда Мухартов ушел, молодые люди стали спиной к спине и померились.

— Вот удивительно! — улыбнулся Веснин. — Ведь прежде ты был на голову выше меня.

— А теперь ты на полголовы длиннее, но насчет высоты так ведь пропорция еще увеличилась: летчики всегда всех выше.

— Где ты работаешь?

— В одном научно-исследовательском институте. Испытываю довольно любопытные приборы… Ты давно не был дома, в Киеве? — неожиданно переменил тему Сидоренко.

— С самого окончания института, но я заеду на обратном пути отсюда.

— Так, так, — сказал Сидоренко. — Это ты дельно придумал. Заехать, конечно, следует… Я, знаешь, по пути сюда забежал-таки на Владимирскую улицу. От них я узнал, что ты работаешь в Ленинграде на заводе… — Сидоренко взглянул на ручные часы: — Извини меня, Володя, всего четыре минуты до начала спектакля.

— Ах, да! — спохватился Веснин. — Я ведь тоже хотел пойти. Там одна моя знакомая играет. Пойду за билетом, увидимся в антракте.

Но когда Веснин, запыхавшись, вбежал в фойе, первое действие уже началось, и в зрительный зал не пускали. Сидоренко тоже стоял в фойе.

— Какую роль играет твоя знакомая? — мрачным тоном спросил он, не глядя на Веснина.

— Чтобы задать мне этот остроумный вопрос, ты не пошел в зал и остался ждать меня здесь?

— Ответь сначала на мой вопрос. Это неприлично на вопрос отвечать вопросом. Какую роль она играет?

— Ну, предположим, Корделии…

— И ты давно с ней знаком?

— Порядочно. Пожалуй, уж полгода прошло с тех пор, как я с ней познакомился. Но почему тебя это так волнует?

— Хочу задать тебе один вопрос, как мужчина мужчине: в каких отношениях ты с ней находишься?

— Я мог бы тебе ответить и без твоего мужского предисловия. Я нахожусь с ней, если так можно выразиться, в пуговичных отношениях.

И Веснин вкратце изложил историю своего знакомства с Ритой Горностаевой.

В этот момент двери зрительного зала распахнулись, и фойе заполнилось зрителями.

— Обидно, — сказал Сидоренко, — что мы не попали на первое действие. Корделия выходит на сцену только в первом и четвертом актах.

— А если пойти за кулисы? — нерешительно предложил Веснин,

Молодые люди вошли в актерское фойе как раз в тот момент, когда туда же со стороны сцены направлялась актриса маленького роста с брильянтовым ожерельем на шее и с жемчужной диадемой на белокуром парике. Крупные брильянты сияли также на длинном шлейфе белого платья и на пряжках серебряных туфель.

Веснин не сразу сообразил, что это осыпанное драгоценностями создание и есть актриса передвижного театра Рита Горностаева. Но, узнав ее, Веснин решил, что еще меньше, чем на самое себя, Рита похожа на шекспировскую Корделию. Он нашел в ней гораздо больше сходства с Золушкой, наспех собравшейся на королевский бал, или с Красной Шапочкой, надевшей бабушкино подвенечное платье.

Рита узнала Веснина сразу:

— Ах, это вы, тот самый математик! Как вы попали сюда?

На Сидоренко Рита взглянула с явным смущением, протянула было и ему руку, но тут же опустила, так и не решившись поздороваться.

— Это мой друг, — сказал Веснин, — Анатолий Кирикович Сидоренко. В своей прическе он следует традициям эпохи Пушкина, и во тьме ночи он имеет обыкновение собирать цветы.

— Мне кажется, — пролепетала Рита, — что тогда в поезде вы были в другой форме и с усами.

— Возможно, — в свою очередь, покраснел Сидоренко, — но не в этом счастье… Вы тогда сделали для меня бесконечно много… Не всякий поступил бы так благородно. И теперь я вам… то есть я вас… Одним словом, то приключение вас лично ни к чему не обязывает… Что же касается меня, то я… То есть вот именно в отношении себя…

В продолжение этого разговора Веснин рассматривал приколотую к стене афишу с изображением одного известного актера в различных ролях классического репертуара. Веснин видел эту знаменитость в детстве, когда тот гастролировал в Киеве.

— Это возмутительно! — раздался вдруг за перегородкой грозный бас. — Это ужасно, сударыня! — продолжал обладатель баса. — Вы играете Регану, молодую женщину, а в этой баске вам можно дать самое меньшее лет пятьдесят. Для такой пышной фигуры, как ваша, подходят платья только строгого покроя. Лиф рекомендуется делать со вставками контрастных цветов. Линии должны располагаться в долевом направлении. Нельзя делать лиф и юбку облегающими фигуру, потому что это укрупняет ее. Какая же вы после этого актриса, черт вас возьми, если вы даже одеться для выхода на сцену не умеете?

Ответа не последовало. После небольшой паузы монолог за перегородкой возобновился; отчитывали теперь уже не Регану, а ее старшую сестру, Гонерилью:

— Как вы ведете себя, милостивая государыня? Вы позволяете себе хихикать на сцене. Смеяться следует, издеваться, но отнюдь не хихикать! Вы, милостивая государыня, не должны забывать, что вы прежде всего дочь короля. Ведите себя соответственно этому условию.

И на этот раз ответной реплики не последовало.

Недовольный своими партнершами, актер загремел:

— Куда скрылась эта несчастная Корделия? Где она?

Перегородка затрещала, закачалась и не повалилась только потому, что Сидоренко и Веснин вовремя подхватили ее.

Перед молодыми людьми появился тучный старик с поднятыми вверх кулаками. На седом парике сияла зубчатая корона, оклеенная алюминиевой фольгой, а с плеч спускалась полотняная мантия, весьма удачно расписанная под горностай. Веснин узнал знаменитого актера, чей портрет он только что рассматривал на афише.

— В четвертом акте, барышня, вы появляетесь на сцене королевой Франции, в пятом я выношу вас на авансцену мертвой. Зрители должны рыдать. А ваш туалет способен мертвого рассмешить. Прошу вас срочно переделать ваше платье. Срежьте все эти бляхи и жабо. Для миниатюрной фигуры платья следует делать с деталями маленьких размеров: маленький воротничок, мелкие пуговицы, небольшие карманы…

— Мое платье соответствует эпохе, — сказала Рита.

Веснин и Сидоренко увидели настоящую королеву Франции, да еще к тому же разгневанную.

— Мое платье, — продолжала королева, — точно воспроизводит одежду Маргариты Валуа. Вы можете выгнать меня, но заставить переделать это платье не в вашей власти, хотя бы вы были трижды король!

— Одежда актера должна прежде всего соответствовать его внешним данным! — гремел старик. — Зритель приходит в театр не для того, чтобы изучать эпоху, а ради тех эмоций, которые вы должны разбудить в нем.

— Знаменитого человека всегда можно узнать, — шепнул Сидоренко Веснину, — даже не зная, кто он и чем знаменит.

Когда король ушел, Веснин и Сидоренко снова поставили пошатнувшуюся перегородку на место.

— С ним очень тяжело работать, — вздохнула Рита.

Сидоренко не успел ничего ответить, потому что за перегородку ворвались Регана и Гонерилья, которые в согласии со своими ролями стали поносить короля.

— Года два назад он придирался к дикции, — сказала великолепная Регана, накладывая синий грим на свои веки. — Но с тех пор как ему вставили новые челюсти, он переключился на критику театрального платья.

— А что касается его самого, — подхватила Гонерилья, — так он даже Дон-Кихота играет в украинских шароварах.

— Это вполне согласуется с его теорией сценической внешности. Ведь у него кривые ноги, поэтому он и надевает шаровары, — заключила Регана.

Синие веки придавали глазам этой неблагодарной дочери короля Лира такую выразительность, что Веснин не мог отвести взгляда от ее лица.

— Я не знаю, как он играет сейчас, — сказал Веснин, — но мальчиком я видел его в роли Гамлета. Он и тогда уже был довольно толст, но фехтовал отлично и все его движенья были живы, а голос мне и теперь нравится.

— Когда актер работает постоянно в одном театре, — сказала Рита, — то чем он становится старше, тем больше ценят, уважают его в коллективе. А этот гастролер думает лишь о себе, и потому противно слушать, когда он пытается поучать отношению к искусству.

— Через две минуты мой выход, — спохватилась Гонерилья.

— Мы будем рады видеть вас здесь в следующем антракте, — милостиво улыбнулась Веснину величественная Регана.

Когда молодые люди вышли из актерского фойе, Сидоренко сказал:

— Говоря откровенно, я не узнал бы Риты, так же как и она не узнала меня. Но с той минуты, как она отчитала своего короля, я уже никогда не смогу ее позабыть. Если бы ты только знал, Володя, какие прелестные она мне писала письма! Через каждое третье слово поминает систему Станиславского, Комиссаржевскую… Одним словом, видно, что человек действительно горит. Осенью она будет держать конкурсный экзамен в студию Московского народно-героического театра.