В одной из своих лекций великий русский физиолог Иван Петрович Павлов говорил:

…Когда гневается, например, лев, то это у него выливается в форму драки, испуг зайца сейчас же переходит в деятельность мышц другого рода — в бег и так далее. И у наших зоологических предков все выливалось также непосредственно в какую-либо деятельность, каждое их чувствование выражалось деятельностью скелетной мускулатуры: то они в страхе убегали от опасности, то в гневе сами набрасывались на врага…

Но современный человек связан в выражении чувств целым рядом преград. Многие люди вынуждены годами скрывать от окружающих свои истинные чувства.

Константин Иванович Студенецкий завидовал Мочалову. Студенецкий считал себя обойденным, когда Мочалова избрали в действительные члены Всесоюзной Академии наук. Но при случае он отзывался об Александре Васильевиче как о человеке выдающемся, исключительном. И только наедине с Натальей Владимировной иногда проговаривался:

«Что, собственно, сделал для науки этот молодой человек? Создал концепцию? Но так всегда говорят о тех, чьи заслуги невозможно точно определить…»

Студенецкий презирал Жукова, который был когда-то шофером, а теперь стоял во главе большого завода союзного значения. Но никогда на совещаниях Константин Иванович не позволял себе высказаться раньше Жукова, если тот прямо не обращался к нему. А если приходилось высказать мнение, противоположное мнению директора, Студенецкий не забывал расшаркаться предварительной ссылкой на светлый ум, ясное суждение и практический опыт «нашего глубокоуважаемого Николая Александровича».

Он не любил Артюхова, но был с ним всегда очень любезен, с видимым удовольствием смеялся его шуткам, и если случалось Артюхову заглянуть в кабинет технического директора, то Студенецкий принимал его с тем немного чрезмерным радушием, каким отличался в обращении с людьми, ему ненавистными.

И все же Константин Иванович вовсе не так далеко ушел от упоминаемых И. П. Павловым «наших зоологических предков», у которых каждое их чувствование выражалось так же непосредственно, как у льва или зайца. Когда это было ему выгодно, он умел не дать воли своим побуждениям. Но он не считал нужным сдерживать себя дома, и его домашние могли вполне оценить всю первобытную свежесть его характера.

Уже по тому, как он прикрыл входную дверь, как бросил на подзеркальник свою шляпу, Наталья Владимировна поняла, что обед надо подать в кабинет, что в спальне следует затопить камин. В такие дни паровое отопление выключалось, окна растворялись настежь, чтобы предварительно выстудить комнату.

«Живой огонь камина согревает душу, — утверждала Наталья Владимировна, — а железные батареи отопления сушат мозг».

Привычка к обязательным вечерним занятиям заставляла Константина Ивановича и сегодня механически, без мыслей, без чувств, перебирать лежащие на столе бумаги. Рядом с чернильным прибором стоял в дубовой рамке портрет статного старика с горбатым носом, широкими плечами и тонкой талией: так выглядел Ян Сигизмундович Студенецкий, отец Константина Ивановича. Снизу на фотографии было написано:

Ян Сигизмундович родился в Варшаве, учился в Бельгии, в Льежском политехническом институте, и начал свою инженерную карьеру в конце прошлого века в Донецком бассейне. Благодаря своей живописной внешности, умению соответственно держаться при переговорах о найме Ян Студенецкий, как он говорил впоследствии, «всегда имел достойный ангажемент». Катастрофа, которая лишила его «ангажемента» в Донецком бассейне, случилась в ночь под новый, 1904 год.

Директор завода, на котором в то время Ян Сигизмундович был начальником доменного цеха, давал традиционный бал. На этот праздник приглашались только избранные. Ян Студенецкий был на балу распорядителем танцев, восхищая дам своим стройным станом, лихой мазуркой и, как они утверждали, породистым носом.

Доменные печи, над которыми начальствовал Ян Студенецкий, выплавляли ферромарганец. Это чугун с высоким содержанием марганца, необходимый для производства некоторых видов специальных сталей. Дирекция завода собиралась получить на ферромарганце 2–3 миллиона рублей барыша.

Плавка ферромарганца представляет известные трудности для доменщика. Чтобы не дать марганцу уйти в шлак, чтобы заставить его присоединиться к чугуну, приходится загружать в печь излишнее количество известняка. Сильно известковые шлаки требуют более высокой температуры плавки, чем нормальные. От доменного техника требуется неусыпное наблюдение. Достаточно небольшого похолодания печи — и сгустятся перенасыщенные известью шлаки. Они потеряют способность вытекать из летки, образуют известковое «закозление» домны.

При Студенецком воздуходувное хозяйство доменного цеха пришло в упадок. Машины были разболтаны, кауперы засорены.

Новогодний бал был в полном разгаре. В тот момент, когда Ян Сигизмундович, дирижируя танцем, восклицал:. «Mesdames, à gauche! Chevaliers, à droit!»[7] — в зал явился в войлочной шляпе доменщика и в измазанном рабочем комбинезоне из синей парусины мастер-доменщик Курако.

Михаил Константинович Курако, знаменитый знаток доменного дела, учитель поколения русских инженеров, в том числе и ныне здравствующего академика Бардина, в те годы, не получая признания, вынужден был работать под началом иностранцев. Многие из них стремились у него поучиться. Таких Курако уважал и охотно делился с ними своим опытом. Но безграмотный и бездарный инженер с живописной наружностью оперного воина выказывал к мастеру, не имевшему даже среднего образования, столько высокомерного презрения, что тот не находил нужным предупреждать своего осанистого начальника об ошибках, которые тот допускал при ведении домны.

Теперь Курако явился сюда в самый разгар всеобщего веселья затем, чтобы доложить об уже совершившемся факте: печь не принимает больше дутья.

Когда Ян Сигизмундович, благоухающий, во фраке и белом галстуке, прибежал сам не свой к домне, он увидел забитые шлаком фурмы.

Директор, тоже оставивший бал, взглянув на домну, предложил начальнику цеха Студенецкому немедленно покинуть завод.

Однако бегство Студенецких с завода могло быть названо также и триумфальным шествием. С ними уезжала единственная дочь владельца предприятия, Наталья Владимировна. С нею успел в новогоднюю ночь тайно обвенчаться сын Яна Сигизмундовича — Константин Иванович Студенецкий.

Отец не захотел проститься с дочерью, но послал ей вслед несколько возов приданого и перевел на ее имя солидную сумму.

У новобрачной не было прекрасной внешности, которая могла бы тронуть сердце мужа, и не обладала она той легкостью характера, которая позволяла родственникам ее мужа тратить чужие деньги с таким же небрежным изяществом, как свои собственные. Зато она сумела сберечь все свое приданое и тратила его всю жизнь так осмотрительно, что Константин Иванович, с тех пор как женился, не знал нужды в деньгах.

Подправив стоечки, на которые опиралась рамка с портретом отца, Константин Иванович пообедал и пошел к себе в спальню.

Очутившись наконец на широкой, низкой деревянной кровати с упругим волосяным матрацем и плоской подушкой из лебяжьего пуха, ощутив прохладу свежих, хрустящих простыней, Константин Иванович преисполнился благодарности к седой, строгой, чопорной даме в тяжелом черном платье и мягких башмаках — к своей жене Наталье Владимировне, урожденной Колокольниковой.

В течение тридцати лет их совместной жизни, работая исподволь, терпеливо, с настойчивостью очень ограниченной женщины, она сумела развить в своем муже ряд привычек, которые под старость совершенно вытеснили его собственные желания в отношении повседневного обихода.

Спасительную силу этих внешних мелочей домашнего этикета он всегда особенно остро чувствовал в тяжелые минуты жизни.

Горячие бутылки в ногах — не грелка, а непременно бутылки, укутанные шерстяной фланелью. Стакан чая в серебряном подстаканнике с устюжской чернью. Пылающие сосновые поленья в старинном камине.

завещал ему отец.

Сам Константин Иванович, возможно, давным-давно забыл происхождение этой присказки. Он учился в третьем классе гимназии, когда ему подарили книгу Майн Рида «Морской волчонок». Герой повести, не имея денег на билет, тайком пробирается на корабль и прячется в трюме. И далее, в продолжение всего пути, он пробивается из трюма на палубу. При этом маленький негодник не щадит ничего: он режет, кромсает, портит кипы сукна, бархата, разбивает и сокрушает все, что лежит на пути. «Вверх, вверх! — говорит он себе. — Стремиться надо вверх».

В конце повести мальчишка вылезает на палубу, и восхищенный капитан, вместо того чтобы высечь его, прощает маленькому конквистадору все пакости и зачисляет в свою команду.

И Константин Иванович движение вверх понимал только в этом, самом узком и непосредственном значении, то есть он сам, лично, при всех обстоятельствах стремился всегда быть наверху. Чего бы это ни стоило — вверх!

Цель его стремлений была та же, что у «морского волчонка», но жизнь в эпоху войн и революций научила его иной тактике. Великие события, потрясшие мир, привели его к выводу: власти надо подчиняться и плыви по течению.

Константин Иванович скрипнул зубами и до крови закусил нижнюю губу. Разве не он сам однажды сказал Френсису: «Джинны теперь не в моде у нас в стране. В СССР процветает материалистическое течение мысли, а плыть следует по течению»? И сегодня этот мерзавец дразнил технического директора его же собственной философией. «Плыви, мой корабль, по теченью, плыви-и-и…» Константин Иванович схватил стакан со столика и швырнул его об стену.

Он выражал свои чувства, подобным образом не впервые.

Наталья Владимировна молча подобрала осколки и неслышными шагами вышла из комнаты.

Слабый свет прикрытого бисерным колпачком ночника оставлял комнату в сером полумраке.

Потрескивая, вспыхивали в камине сухие сосновые поленья. Языки пламени выхватывали из тьмы то одну из многочисленных рук пляшущего Шивы, то разверстую пасть яшмового тигра.

Эти драгоценные восточные безделушки Наталья Владимировна купила очень дешево в 1905 году у одного офицера, инвалида русско-японской войны. Из-за этой покупки она отказалась уплатить карточный долг покойного Яна Сигизмундовича. Тогда и он, и отец его долго изводили ее своим презрением. Но сейчас Константин Иванович был глубоко признателен своей супруге и за камин, и за бронзовый лотос, на котором восседал равнодушный ко всему и прекрасный Будда!

По утверждению Натальи Владимировны, суть буддизма заключалась в следующих стихах:

К тому времени, когда Константин Иванович дошел до этой притчи, камин догорел, а сам он почувствовал себя вполне отдохнувшим и готовым к борьбе.

Было еще только восемь часов вечера. Студенецкий всегда гордился тем, что спит всего лишь шесть часов в сутки: «Не больше, друзья мои, не больше!»

Он бодро вскочил с кровати, принял душ, оделся и решил немедленно позвонить в Государственное Политическое Управление, чтобы рассказать, как нагло он, технический директор завода, был силой увезен на Парголовское шоссе и как там его пытались шантажировать.

«Что же касается прошлого, — скажет он, если его спросят, — то я имел основания полагать, что тем, кому следует этим заниматься, известно всё, относящееся ко мне. И мне кажется, что моя биография представляет интерес только с одной стороны: мне удалось создать такое предприятие, как наш завод. Крупинка за крупинкой, факт за фактом собирались у меня в мозгу ряд соображений и наблюдений. И завод строился цех за цехом, корпус за корпусом. Я был тем муравьем, который, не претендуя на гениальность, трудясь ежечасно, создал, изо дня в день работая, это большое дело».

Он уже протянул было руку к трубке, но тут в комнату неслышными шагами, как входят к тяжело больному, вошла Наталья Владимировна.

Минут двадцать назад она оставила его здесь лежащим, слабым, безмерно нуждающимся в ее заботах. Сейчас он был уже одет, подтянут, вежлив и холоден, как всегда. Ей осталось только выразить удовольствие по поводу его хорошего состояния, пожелать ему доброй ночи и удалиться.

Телефонный звонок предупредил намерения Студенецкого позвонить в ГПУ.

Он поднял трубку и просиял. Френсис со всеми его фокусами совершенно вылетел из головы. Ведь сегодня, несмотря ни на что, все-таки пятница!

И Константин Иванович, так и не сообщив органам Главного Политического Управления о своем приключении, поспешил туда, где его ждали с таким всепрощающим терпением.

Давно привыкшей ко всяким неожиданностям, но до сих пор не смирившейся Наталье Владимировне Константин Иванович сказал, что звонили с завода и он немедленно должен уехать. С легким вздохом он надел пальто, шляпу, сунул в карман покупку, сделанную в ателье на Невском. Перед уходом он нежно поцеловал руку жены. Вид у него, как всегда, был таков, какой может быть у человека преуспевающего.

И в самом деле, до сих пор его уменье примениться к любой обстановке, способность ориентироваться при любых обстоятельствах изумляли всех людей, знавших его близко.

Женившись, Константин Иванович начал работать на маленьком электромеханическом заводе «Дюфлон и Глебов» в Петербурге. Здесь он предложил строить впервые в России высокочастотные машинные генераторы собственной, оригинальной конструкции. После того как он выполнил несколько заказов на генераторы для морского ведомства, о Студенецком-сыне заговорили в инженерных кругах. Но основной его обязанностью у Дюфлона и Глебова все же была не инженерная работа, а торговая деятельность. Он должен был ходить по различным предприятиям и ведомствам и набирать авансы под будущие заказы. Впоследствии, если ему надо было прибедниться, он рассказывал: «В доброе старое царское время меня десять лет держали на побегушках в фирме „Дюфлон и Глебов“.»

Но он умалчивал о том, что работа у «Дюфлона и Глебова» помогла ему свести короткое знакомство с очень влиятельными лицами, которые оказали ему содействие при вступлении в махрово реакционную черносотенную ассоциацию — в Союз Михаила-архангела. Вступление в этот «союз» было в то доброе старое время ступенькой лестницы, ведущей «вверх».

В первые годы революции чутье существа, пробившегося на палубу из тьмы корабельного трюма, заставило Студенецкого порвать свои прежние знакомства и вспомнить о том, что он был исключен с последнего курса Технологического института.

«Известно, за что тогда исключали», — отвечал он на более подробные вопросы.

И всякий думал, что он был исключен за революционную деятельность. На самом деле исключили его за иное.

В танцклассе, который существовал в то время на углу Гороховой и Фонтанки, молодой Константин Студенецкий встретил одну свою знакомую барышню с ее новым покровителем. Поздоровавшись, Студенецкий сунул в рот сигару, щелкнул зажигалкой, но поднес огонь не к сигаре, а к бакенбардам соперника. Новый покровитель барышни оказался видным чиновником. В конце концов последовало исключение Студенецкого из института.

После этого случая Константин Иванович навсегда бросил курить.

Быстрее многих своих однокашников он понял еще в семнадцатом году, что из всех претендентов на управление государством Советы — власть самая сильная, партия большевиков — течение самое могучее. И без колебаний перешел Студенецкий на сторону советской власти, когда она победила. Ибо власти надо подчиняться и плыть следует по течению. Это было его моралью, его девизом. До сих пор он не имел случая в этом раскаяться.

Подчинившись новой власти, он взялся на нее работать. И работал много лет со свойственным ему блеском и усердием.

Но чем ближе к старости, тем чаще он стал делать промахи, которые ему пока прощали потому, что он умел вовремя спохватиться, и еще потому, что помнили его прежние заслуги перед русской электротехникой.

* * *

Из гостей Константин Иванович шел домой пешком. Он чувствовал себя свежим и молодым, еще совсем, совсем молодым.

«Собственно говоря, почему технический директор крупного завода не имеет права на отдых? — рассуждал он. — Что касается Френсиса, этого мелкого жулика с птичьим носом, этого сорокопута на посту консультанта от электроники, то какое мне до него дело? Завтра он навсегда уезжает из СССР. Никогда он сюда не вернется, и никогда в жизни мне не доведется с ним встретиться.

Посмеет ли кто-либо упрекнуть меня в том, что я поддался на шантаж, что меня взяли на испуг? Нет, нет, тысячу раз нет! Я всегда, во всех случаях жизни держал себя на высоте, как и подобает гражданину великого Советского Союза».

Если бы Константин Иванович был уже дома, то, несомненно, крикнул бы «ура», но, сейчас ограничился тем, что откозырял стоящему на посту милиционеру, который усмехнулся и ответил тем же.

По наблюдениям этого постового, молодежь, подгуляв, дерзит представителям ОРУДа, а старички «под шефе», наоборот, стремятся выразить почтение.

В этот вечер Константин Иванович ни разу не вспомнил о сантиметровых волнах и не открывал свой голубой портфель. Он позволил себе временно забыть о папке с материалами по магнетронам, которые могли ведь подождать и до завтра.

На другой день, в субботу, на заводе с самого утра начались неприятности. Представитель из главка проверял распоряжение о переводе всей откачки на паромасляные насосы вместо ртутных. Потом был крайне неприятный разговор с Артюховым. И в этот день до самого вечера Константин Иванович тоже так и не заглянул в свой портфель.