Мягкий серо-голубой портфель из настоящей крокодиловой кожи был уже туго набит, когда Студенецкий вспомнил, что хотел дома, на досуге, просмотреть материалы, относящиеся к магнетронным генераторам. Собственно говоря, эти материалы, имеющие хотя бы в перспективе некоторое оборонное значение, не полагалось носить в портфеле или оставлять неделями в столе. Но Константин Иванович иногда разрешал себе отступать от общеобязательных правил. Если его уличали в небольших погрешностях такого рода, технический директор отвечал соответствующей случаю шуточкой: «Римский-Корсаков требовал от своих учеников по композиции строжайшего соблюдения контрапункта. „А Чайковский не следует этим законам“, — сказал один из учеников. „Когда вы будете владеть контрапунктом так же, как Чайковский, то я не стану возражать, если вы отступите от правил“, — ответил Римский-Корсаков».

Итак, сделав вольное отступление от правил, Константин Иванович вложил в свой портфель папку с материалами по магнетронам. Теперь он был готов спуститься вниз и сесть в машину, но приходилось ждать Френсиса.

Директор завода Жуков окончательно решил, что все остальное импортное оборудование будет монтироваться собственными силами завода, без участия представителя фирмы. И когда вчера директор заявил, что все формальности, связанные с отъездом американца, уже выполнены и что он появится на заводе лишь еще один, последний раз, Студенецкий почувствовал, как утомил его Френсис.

Конечно, утомление пришло не в эту последнюю минуту, но прежде технический директор полагал, что Френсис нужен заводу и что завод будет еще вести дела с фирмой. После слов Жукова Константин Иванович утратил интерес к человеку, с которым обходился так любезно до этого.

«Мы, русские люди, — любил о себе говорить Студенецкий, — мы, россияне, народ прямой».

И со свойственной ему прямотой он выразил неудовольствие Френсису по поводу того, что тот заставил себя ждать. Френсис приподнял брови и боком, по-птичьи, глянул на Константина Ивановича:

— I beg your pardon! Прошу прощения.

Спускаясь вниз, Студенецкий, чуть прищурясь, смотрел на своего спутника, который шел двумя ступеньками ниже. Глядя на ватные горбы, поднимавшиеся подобно коротким крыльям над узкими плечами Френсиса, Константин Иванович не смог сдержать улыбки.

«Сорокопут! Настоящий сорокопут в шляпе», — сказал однажды технический директор о представителе фирмы.

Словечко облетело завод.

Технический директор приветливо улыбнулся Френсису и распахнул дверцу машины. Гость занял свое обычное место — по правую руку хозяина. Уже в машине Константин Иванович не вытерпел и позволил себе слегка пошутить.

— How do you spell speckled magpie?[5] — спросил он Френсиса.

Если бы Студенецкий не был сам так увлечен своим острословием, он удивился бы выражению лица своего собеседника. Но когда взоры их встретились, золотые зубы Френсиса сияли в улыбке, а круглые птичьи глаза были беззаботны, как глаза канарейки, распевающей в клетке свои нехитрые песенки.

Слово «сорокопут», произносившееся столь часто при появлении Френсиса на складе, в цеху, в лаборатории, не ускользнуло от внимания американского инженера. Он обратился за разъяснениями к Веснину. Тот недостаточно хорошо знал мир пернатых, и они оба должны были прибегнуть к помощи словаря. Там было сказано, что сорокопут — это маленькая хищная птица из породы вороновых. Кроме того, когда они полистали после карманного еще один солидный словарь, то вычитали, что сорокопутовые, несмотря на свою незначительную величину, принадлежат к самым храбрым и кровожадным хищным птицам.

Узнав об изысканиях Веснина и Френсиса, Муравейский не отказал себе в удовольствии немного расширить познания как свои, так и обоих инженеров в области орнитологии. Он притащил том второй «Птицы» известного капитального труда «Жизнь животных» Брема.

Френсис хохотал, подпрыгивал, был в совершенном восторге от прочитанного. Особенно понравилась ему заключительная фраза:

Замечательно обыкновение сорокопутовых накалывать пойманную добычу на острые колючки. Отсюда прозвище трижды убийцы, которое народ дает этим птицам.

Френсис никогда особенно глубоко не уважал технического директора завода, но он до сих пор считал его человеком хорошо воспитанным. Вопрос, заданный Константином Ивановичем, навел его гостя на мысль тоже, в свою очередь, позабавиться. Френсис решил, что со старика следует сбить спесь.

— Боюсь, — сказал Константин Иванович, — вас сегодня не совсем устроит наш маршрут. Весьма сожалею, но хотел бы, если вы не возражаете, исполнить маленькую прихоть миссис Студенецкой. Нам придется несколько отклониться от обычного пути, чтобы заехать в магазин.

— Э-э! — проверещал своим высоким фальцетом Френсис. — Э-э, желание дамы — для джентльмена закон.

Своими длинными, цепкими пальцами он ущипнул маленького черного Аладдина, который болтался на пестром шнуре под потолком машины.

— Я джинн! — засмеялся Френсис, щелкнув Аладдина по носу. — Никому не дари, не продавай волшебную лампу. Стоит тебе ее тронуть, и я буду тут как тут.

«Он не лишен чувства юмора, — подумал Студенецкий. — Нет, не лишен этот маленький, вертлявый сорокопут».

На Невском проспекте, у дома № 12, в котором помещалось знаменитое образцовое ателье, Константин Иванович остановил машину и, еще раз извинившись, вышел.

Блаженствуя среди вороха кружев, тюля и шелка, в обществе молоденьких продавщиц, Константин Иванович самодовольно улыбался, вспоминая о своей реплике: «How do you spell speckled magpie?».

Об этом стоит рассказать сегодня вечером!

Когда с легким, почти невесомым пакетом в руке он подошел к машине, его гость сидел на месте водителя.

— Вы столько раз возили меня, — сказал Френсис, — что было бы невежливо хоть раз и мне не побывать в роли шофера.

Константин Иванович сел и захлопнул дверцу.

— Мне хотелось бы перед отъездом еще раз полюбоваться этим прекрасным городом, — вздохнул Френсис. — Если вы не возражаете…

Нет, Константин Иванович ничего не имел против небольшой прогулки. Домой по пятницам он приходил поздно, а там, где он предполагал быть, его ждали часам к восьми… не раньше.

Френсис повел машину на значительно большей скорости, чем это хотелось бы Студенецкому, который очень бережно относился к мотору. Он даже произнес что-то относительно запасных частей к этой машине, которые достать в Советском Союзе невозможно.

Но «Линкольн-Зефир» мчался, обгоняя попутные машины, рявкая на извозчиков, обдавая грязью прохожих. За окном становилось все темнее, попутные машины встречались все реже. «Линкольн-Зефир» мчался по Парголовскому шоссе.

— Погода меняется, — заметил Френсис.

Прозрачный косой рубец вспухает на ветровом стекле. Рядом с ним другой, третий… Колеблющаяся сетка водяных нитей со всех сторон охватывает машину. Поверхность дороги волнуется, на ней вскипают и лопаются пузыри.

Шум дождя сливается в сплошной гул, подобный жужжанью примуса.

Машина бежит на максимальной скорости. Френсис сидит, откинувшись на спинку сиденья, сняв одну руку с руля. Он тихонько напевает:

— «Плыви, мой корабль, по теченью… Плыви-и-и-иии…» Быстрая езда всегда успокаивает разгоряченное воображение. Не правда ли? — обращается он к Студенецкому.

Константин Иванович смотрит на часы:

— Я думаю, в такую погоду приятнее сидеть у камина и пить кофе с ликером, чем путешествовать. Я не Миклухо-Маклай и не Пржевальский… Если вы не возражаете, то я просил бы вас повернуть обратно в город.

Френсис оборачивается к своему спутнику:

— Кроткая Наталья Владимировна! Она ждет вас, волнуется, беспокоится, бедняжка, а мы тут так мило проводим время.

— Я не поклонник американского юмора, — мягко замечает Константин Иванович. — Прошу вас повернуть обратно, в противном случае мне самому придется взяться за руль.

— Меня всегда удивляло, — очень вежливо отвечает Френсис, — почему вы, человек безоговорочно перешедший в начале революций на сторону советской власти, вы, избранный в свое время красным директором завода, почему вы до сих пор не состоите в коммунистической партии?

Вместо ответа Студенецкий оторвал руки Френсиса от руля, выключил скорость и резко затормозил машину.

— Мне безразлично, кто будет сидеть за рулем, — сказал Френсис, — но мы не закончили разговора, а я боюсь, что управление машиной не даст вам возможности сосредоточиться.

И, слегка оттолкнув старика, Френсис снова взялся за руль.

Выглянув из окна, Константин Иванович увидел глухое темное шоссе. Один за другим выбегают на край дороги, вспыхивают в лучах автомобильных фар путевые указатели. Они летят к машине, нацеливаясь ударить в ее ветровое стекло, а затем вдруг круто отскакивают вбок и исчезают за спиной.

Машина взлетает на горбатый мостик, и на мгновенье Студенецкий чувствует, что тело его становится невесомым. Сиденье проваливается куда-то вниз. Короткий спуск переходит в подъем, и центробежная сила прижимает Студенецкого к спинке сиденья. Снова ровный участок, снова подъем…

Куда бежит машина? Константин Иванович узнает крутую Поклонную гору. Слева от дороги — обрыв, а вот справа — дача Бадмаева, тибетского знахаря, подвизавшегося в свое время при дворе Николая Второго. Это шоссе уходит к границе Финляндии.

— Муромцев, Сикорский, Палуев… — засмеялся Френсис. — Э-э, мистер Студенецки, вы во всех отношениях выше среднего уровня! А я… я мелкая пташка. Но вся беда в том, что всякая голова, которая поднимается над забором, может служить мишенью. Вот почему я знаю вашу биографию, а вы моей не знаете. Мои патроны высоко ценят вашу голову, наполненную новыми техническими идеями, проектами, планами — автоматизация производства приемных радиоламп, например! Нельзя отрицать — это действительно идея! Это голова!

— Да, — спокойно сказал Студенецкий, — у меня есть голова на плечах, и я ее не терял в историях похлеще вашей попытки шантажировать меня. Какова бы ни была моя биография, но я всегда честно работал на своем посту, и мои изобретения и труды…

— Вот именно, о трудах и будет идти речь, — перебил Френсис. — Вы работяга. Вы заработали этот «Линкольн». Какая это была с вашей стороны любезность. — взять на себя труд составления обзора мировой электровакуумной промышленности для фирмы! Этот ваш научный трактат, этот плод вашего усердия есть экономический шпионаж в нашу пользу…

Студенецкий поднял воротник — ему стало холодно. Мельчайший бисерный туман оседает на внутренней поверхности окон машины.

Руль вздрагивает в руках Френсиса. Студенецкий чувствует, что машина буксует, скользит к краю дороги. Еще немного — и кузов ударится о столб. Константин Иванович откидывается назад, судорожно хватается за сиденье. Но «Линкольн», фыркнув, вырывается на середину шоссе и мчится дальше.

— Здорово, а? Я недурно справился! — восклицает Френсис. — А вы непременно налетели бы на столб, мистер Студенецки. У вас еще мал опыт водить машину. Но со временем это придет… Простите, на чем мы остановились? Ах, да, на вашей биографии. — Френсис опустил боковое стекло и сплюнул в окно. — Сознаюсь, — продолжал он, — воображение никогда не было самой сильной стороной моего ума. И я, право, до сих пор не могу вообразить, как выглядели вы, когда были членом Союза Михаила-архангела. Оказывается, вы состояли членом самой реакционной организации царской России. Черная сотня, черносотенный, черносотенец? А ведь вы были тогда молодым человеком. В моей тупой голове это просто не укладывается. В 1913 году, в празднование трехсотлетия дома Романовых, вы были в юбилейном комитете представителем от русских инженерных обществ! О, это была большая честь для молодого человека!

— Слова из песни не выкинешь, — ледяным тоном ответил Студенецкий.

— Я с вами совершенно согласен. Но почему об этом не упоминается в тех анкетах, которые вы составляете собственноручно?

— Муромцев, Палуев и другие, — произнес Константин Иванович, — помню, как они покидали в 1917 году Петроград. Когда я пришел на вокзал, Муромцев высунулся из окна отходящего вагона и крикнул: «Разваливайтесь, разваливайтесь!» Но, как видите, они уехали, а мы не развалились. Нет, не развалились. Тогда не развалились, а теперь смешно об этом и говорить. Заметьте себе это, молодой человек!

Прозрачная рябь на стеклах машины постепенно исчезает. Тугая струя свежего воздуха ударяет в лицо Константину Ивановичу. Скорость езды кажется предельной.

— Счет один — один! Игра с середины поля! — рявкает где-то вдали громкоговоритель. Видимо, какой-то дачник слушает отчет о футбольном матче.

— Такая гибкость поведения, — говорит Френсис, — это свойство всех тонких натур с гипертрофированной нервной системой… На это я как раз в основном и рассчитывал, совершая с вами эту прогулку. Сейчас мы едем обратно. Не пройдет и пятнадцати минут, как вы будете дома и сможете вручить Наталье Владимировне этот милый сверточек. Боюсь, вы могли бы позабыть эту покупку в машине, и я вам о ней напомнил только потому, что я все-таки пока еще ваш джинн. Ваш — и ничей больше.

— Это уже не звучит, уважаемый Френсис, во всяком случае звучит далеко не так гордо. N’est се pas?[6]

Френсис дернул Аладдина за ногу, и фигурка заплясала на своем шнуре.

— Как вы думаете, мистер Студенецки, может эта игрушка разговаривать? А? Может она говорить? Ну, хотя бы одну фразу: «Внимание, это наш!» Я не требую от вас молниеносного ответа. Вряд ли такая быстрота соображения возможна в вашем возрасте. Но я вам советую основательно обдумать нашу беседу, прежде чем вы решитесь что-либо предпринять. Вообще, что касается меня, то я не стал бы отнимать у вас так много времени. Мне кажется, что мой патрон, подобно Разоренову, о котором вы так любите рассказывать, купил устаревший патент… прессованный порошок. Я, например, предпочел бы Веснина. Он молод и талантлив. Здесь мы могли бы потерпеть неудачу, но игра стоила бы свеч. Веснин! Вот что мне показалось интересным на вашем заводе! А вы его недооценили? Нет, вы его сознательно затираете…

— Ложь!

— Оправдываться будете в соответствующей инстанции, когда вас туда пригласят. Рано или поздно это должно случиться. Да, раньше или позже — в этом суть. Лучше позже, чем раньше, так?

Шипя, катятся рубчатые шины по мокрому шоссе.

— Вас позовут… вас позовут и спросят… поверьте моей интуиции.

— А что такое вы? Мелкий авантюрист и плохой инженер, — спокойно заметил Студенецкий.

— Право, вы держитесь молодцом! Настоящий гнилой орех — никак не разгрызешь. Скорлупа крепкая, а раздавил — ив середине пусто… Нет, простите, бывает, что и ядро есть, но в середине червяк.

— Есть шутки, которые шутнику обходятся дороже, чем тому, над кем шутят.

— Наконец-то мы поняли друг друга! — показал еще раз свои золотые коронки Френсис. — Вы мне изволили задать вопрос насчет одной небольшой птички, по имени сорокопут. Могу сообщить вам, что я специально по этому вопросу обращался к сочинениям Брема. Этот почтенный исследователь считает, что способности сорокопута не очень развиты, но зато весьма разносторонни. Летает он плохо и неправильно, ходит вприпрыжку; однако сорокопуты подстерегают и ловят птиц и более ловких, чем они сами. Сорокопуты тем опасны, что они хотя и с трудом, с усилием, однако же довольно удачно подражают щебетанью самых невинных пичужек. Глупышки, введенные в заблуждение этим милым, кротким чириканьем, не обращают на сорокопута внимания и относятся к нему с ничем не оправданным доверием. И вот сорокопут преспокойно то свиристит, то кудахчет. Но вдруг он взлетает, схватывает ближайшую добычу и душит ее.

Студенецкий смеется:

— Но я-то уж не певчая птичка… нет, не певчая…

— Да, не певчая, вы правы. Согласен.

Константин Иванович уже различает вдали огни города. Оглушительно рявкнула бегущая навстречу машина, ослепив фарами обоих путешественников. Потом промчался автобус, послышался звон трамвая…

— Еще минута, — сказал Френсис, — и я вам спою «Аддио, мио каро кариссимо»… Э-э! Ничего не предпринимайте наспех. Целью прогулки явилась необходимость заставить вас поразмыслить над некоторыми вопросами. Жестокая, но неизбежная необходимость.

Френсис затормозил у красного огня светофора.

— У нас в Америке есть такая поговорка: «Огни против меня». Но в данном случае я не возражаю против задержки на несколько минут. Я никуда не тороплюсь. Перед отъездом можно позволить себе роскошь побыть в приятном обществе.

Красный свет сменился желтым. «Газик» с брезентовым верхом хрипло загудел, фыркнул, обдал «Линкольн» клубами мутного дыма и рванулся вперед. Следом за ним повел машину и Френсис.

Студенецкий посмотрел в окно… Высоко на угловом доме горела вывеска Театр Комедии, а под ней сияла озерная ширь зеркального стекла. За стеклом плавно вращались бронзовые платформы трехэтажной карусели с колбасами, сырами и винами. Это был так хорошо знакомый Студенецкому «Гастроном № 1». Отсюда оставалось всего четыре квартала до дома.

— Вот мы и приехали, — вздохнул Френсис. — Возможно, не совсем туда, куда вы намерены были попасть. Сегодня пятница, а по пятницам мы обычно раньше уезжаем с завода… На заседание. Не правда ли?

Машина остановилась.

— Вот вам на прощанье мой совет: ничего не предпринимайте, не обдумав. Семь раз отмерь — и брось ножницы, не режь! — Френсис открыл дверцу и легко выпорхнул на мостовую.

Студенецкий остался в машине с портфелем и свертком на коленях. Он снял шляпу, прижал горячий лоб к холодному стеклу и тут же, вздрогнув, отпрянул. За стеклом улыбался Френсис.

— Простите, я забыл, упустил из виду напомнить вам об одном из обычаев, принятом в семействе сорокопутовых. Там, в самом высшем обществе, пойманную добычу едят не сразу, не на лету, так сказать, — они любят сначала наколоть ее на острые колючки. Не зря же народ прозвал эту милую птичку трижды убийцей. — Френсис подпрыгнул и рассмеялся. — Но к данной ситуации, мистер Студенецки, все это не имеет никакого отношения. С вашим хорошим кровяным давлением и сравнительно ничтожными явлениями склероза подобные прогулки показаны. Это, как, бывало, говорил мой дедушка, полирует кровь. Помните, однажды мы с вами хотели пугнуть лошадок? Маленьких, мохнатых, пузатых лошадок? — Френсис снял шляпу и помахал ею: — Желаю здоровья, счастья! Всегда ваш джинн. Вызовите — появлюсь.

После того как мистер Френсис сказал ему последнее «прости», Константин Иванович ощутил неприятную тяжесть в области диафрагмы и сухость во рту. До того как Френсис покатал его по Парголовскому шоссе, у Студенецкого было намерение навестить сегодня одну очень милую даму, начинающую писательницу, которой он покровительствовал. Эта была та самая особа, которая, между прочим, также занималась, как мы уже говорили, и литературным образованием Муравейского, попутно вырабатывая под его руководством свое мировоззрение, о чем, кстати, Константин Иванович все еще не был осведомлен.

После прогулки с Френсисом Студенецкий не испытывал желания заниматься беседами на литературные и эстетические темы. Чувствуя себя в данный момент разбитым, измочаленным, безмерно нуждающимся в заботах Натальи Владимировны, он повернул машину в переулок и подъехал к своему дому.

Загнав машину во двор, Константин Иванович шаркающей, стариковской походкой медленно взбирался по пологой лестнице, держась за перила, то и дело останавливаясь, чтобы перевести дыхание. Теперь он понял Наталью Владимировну, которая не раз жаловалась: «До нас пятьдесят две ступени — это ужасно». Впервые в жизни Константин Иванович почувствовал, что ему уже за шестьдесят,