Когда Веснин вошел в подъезд своего дома, было уже около полуночи. На лестничной площадке третьего этажа, на голубой скамеечке, кто-то отдыхал. Занятый своими мыслями, Веснин прошел мимо прямо к двери своей квартиры, даже не взглянув на сидевшего.

— О, черт возьми, наконец-то! — услыхал он за спиной густой бас.

Обернулся, да так и остановился, не веря своим глазам.

Перед ним в ладно сшитой шинели, в фуражке с золотым шитьем был командир БЧ-2 Никита Степанович Рубель.

На скамейке стоял аккуратный небольшой коричневый чемодан. Перед чемоданом лежали две пустые бутербродницы и плоская и тоже уже пустая дорожная фляга.

— Часа два жду, честное слово! Вот и поужинал тут, как беспризорник.

Зайти Рубель наотрез отказался.

— Мне уезжать «красной стрелой». Идемте пешком на вокзал. Дорогой поговорим.

Рубель рассказал, что приехал больше недели назад. Хотел в первый же день найти Веснина на заводе, но было уже позднее время, конец первой смены, и пропусков не выдавали.

Он решил ждать у проходной завода. Там стояли еще двое моряков — старшины, один летчик-лейтенант, сержант пехоты и порядочно молодых людей в штатском.

— К каждому подходили их девушки, а я все ждал и ждал вас. Понимаете, — улыбнулся Рубель, — у меня уже годы не те и чин немного побольше. Чувствую, что чертовски неловко стоять с этими юнцами перед проходной, да очень хотелось повидать вас. Тут подходит ко мне одна из ваших работниц и спрашивает: «Вы, должно быть, Клавдию ждете? У них сегодня общецеховое комсомольское собрание. Кончится, наверно, поздно. Но если у вас есть билет в кино лишний, я с удовольствием пойду с вами». Потом я дозвонился в конце концов в лабораторию и узнал, что вы в командировке. Послал вам письмо на завод. Но, не дождавшись ответа, решил рискнуть: узнал в адресном столе ваши координаты и пошел, как говорится, «на ура».

Рубель и Веснин вышли на Невский проспект. В те годы еще не было свободной торговли, была карточная система распределения товаров, витрины магазинов не сияли обилием огней, и потому плакаты кинотеатров казались особенно яркими. На окруженных гирляндами разноцветных лампочек афишах был изображен Чапаев в папахе и бурке верхом на коне.

— Видели вы этот фильм? — спросил Рубель. — Я смотрел два сеанса подряд. Плохой я ценитель искусства, но думается мне, что эта вещь замечательная. Здесь говорится о жизни и смерти. Смотрел картину и вспомнил, как меня дед на германскую войну провожал. «Не бойся, говорит, умереть. Мы рождены на смерть, а умираем на жизнь». Он это, конечно, по-своему понимал. А я теперь понимаю это, как нас диалектика учит..

— Да, да, — отозвался Веснин, — уже в самом понятии рождения заключено понятие смерти.

— Жизнь, Владимир Сергеевич, — это лишь один миг. До нас жили, работали, мыслили. Не в один век, не в одно тысячелетие человек научился считать звезды, видеть дно морское, проникать в недра атома и в миры, лежащие вне нашей вселенной. И мы с вами умрем. Но думать надо не об этой короткой жизни и не о той несуществующей загробной, которую подразумевал мой дед, а о той жизни, которой живет Чапаев и которой будет — несомненно, будет! — жить Мочалов.

— Я только что был у него дома, — сказал Веснин.

— Я был третьего дня на похоронах, — отозвался Рубель.

За столиком в ресторанном зале Октябрьского вокзала, под пальмой, которая казалась сделанной из крашеной жести и войлока, под шум джаза, прерываемого далекими гудками паровозов, Рубель и Веснин говорили осенью 1934 года о лучах, которые пройдут через дым и туман, так горячо, словно магнетронный генератор сантиметровых волн должен был пойти на вооружение армии и флота не позже, чем завтра.

— Дело здорово продвинулось с того времени, как мы с вами беседовали в моей каюте на борту крейсера «Фурманов». Впрочем, оно, оказывается, двигалось и до нашей встречи и сейчас идет все вперед. Но я тогда этого еще не знал. Мы, эксплуатационники, ведь бываем в курсе только того, что уже принято на вооружение. То, что еще разрабатывается в исследовательских институтах, не всегда доходит до нас. В наших отечественных лабораториях, оказывается, давно велись опыты по созданию коротковолновой аппаратуры для решения задач навигации и артиллерийской стрельбы: Я здорово отстал, и мне придется опять учиться, учиться… и, пожалуй, покрепче, чем меня в свое время учил Алексей Николаевич Крылов. Радиометоды все шире входят в практику. Развилась новая наука — радионавигация. Аппаратура для радио-обнаружения все совершенствуется. Строятся радиомаяки. Теперь научились точно определять радиоволнами расстояние до объектов — это радиодистанциометрия. Наконец, есть уже приборы, которые могут дать наблюдателю координаты цели, лоцировать цель — это радиолокация. Это пока все аппаратура на волнах длиной в несколько метров. И теперь я вижу, как важно применить более короткие, сантиметровые волны. Сантиметровые волны не только в огромной мере повысят точность, они облегчат борьбу с вражескими помехами. Ведь на каждое радиосредство можно создать метод противодействия. Мы должны быть всегда впереди…

Рубель говорил, торопливо отхлебывая чай и то и дело сличая свои ручные часы с громадными стенными, висящими над стойкой в буфете.

Веснин слушал, не перебивая, изредка поддакивая. Ему казалось, что стрелки приближаются к минуте расставания с Рубелем неестественно быстро, и он тоже, подобно своему собеседнику, часто сверял свои часы со стенными.

— Если вам, Владимир Сергеевич, рассказать обо всем пути, какой проходит новое оружие, прежде чем оно будет принято на вооружение, то вы поймете, как много и непрерывно мы, командный состав, должны учиться. После принятия решения о пуске в производство новой аппаратуры выбирается завод, дается заказ и строится производственный образец. Новая аппаратура для определения ее пригодности и прочности испытывается лишь в нескольких частях армии или флота. Нам, кадровым военным, предстоит дать здесь свое первое суждение. Лишь затем начинается массовое производство. Аппаратура поступает на вооружение. Установки вместе со всеми принадлежностями и запасными частями направляются в войсковые подразделения. И вот тогда-то армия и флот должны быть исключительно быстро обучены применению; штабы должны составить оперативные планы или разработать тактику с учетом всех возможностей этой новой военной техники. Нельзя отставать… Но нет ведь еще ни одного учебника, где бы говорилось о том, что мы с вами назвали «всевидящим лучом». И строить и осваивать придется в предельно короткие сроки. Сами знаете, на Шипке далеко не все спокойно…

— Граждане пассажиры! — раздался гулкий голос из громкоговорителя.

Рубель и Веснин вскочили одновременно.

— С восьмого пути, — неумолимо продолжал вещать металлический голос, — отправляется почтово-пассажирский поезд № 73!

— Фу ты, как напугал! — засмеялся Веснин. — Это ведь еще не вам.

— Все равно выйдем на перрон, чтобы не вздрагивать при каждом очередном обращении к гражданам пассажирам.

Веснину показалось, что на перроне паровозные гудки звучат еще пронзительней, еще печальней. Стучали колеса багажных тележек. Взволнованно переговаривались отъезжающие с провожающими.

Несколько минут друзья молча шли вдоль синих вагонов, на которых большими белыми эмалированными буквами было четко выведено: «Красная стрела — Red Arrow». Проводники, аккуратные, подтянутые, в белых нитяных перчатках, стояли с маленькими электрическими фонариками у дверей вагонов.

К голове состава был уже прицеплен паровоз. Мощный прожектор, укрепленный над котлом, ярко освещал пути и край платформы. Из широкой, низкой трубы паровоза вылетали короткие хлопки пара: паровоздушный насос накачивал тормозные баллоны. Старательно начищенные поручни и ободки на обшивке котла сияли.

— Что касается области сантиметровых волн, — сказал Рубель Веснину, — мне кажется: люди отработали середку и хвост, а головы нету. Середка — это я называю вопросы излучения, отражения, распространения волн; а хвост — это прием. Но хуже всего обстоит дело с головой — с генератором, с мощным источником этих волн. Этим вопросом занимаетесь вы. Это теперь то основное звено, ухватившись за которое можно вытащить всю цепь. И здесь надо увеличить усилия… Понимаете, есть антенны, есть приемная часть, но нет генератора.

— Сознайтесь, Никита Степанович, что тем, кто работает над приемным устройством, вы бы сказали: есть середка и голова, но хвоста нет. А антенщикам говорите: есть хвост и голова, но середки нет.

— Грешен, Владимир Сергеевич. Но ведь это же говорится в интересах дела.

— Глядите, главный поднес свисток к губам! — спохватился Веснин.

Они вдвоем быстро пошли к вагону.

Остановившись у входа под светящейся стрелкой, на которой был обозначен номер вагона, Рубель задержал руку Веснина в своей руке:

— Что касается головы, то, сами знаете, того, кто мог бы сделать легко, быстро и красиво, уже нет. Надо трудиться.

— Не могу, невозможно привыкнуть к мысли, что его уже нет, — отозвался Веснин.

— Да, Володя, это тяжкая утрата. Он много сделал для советской науки, для всего человечества.

Уже взявшись за поручень, Рубель еще раз обернулся:

— Помните, Володя: есть нужные люди, есть ценные люди, но незаменимых людей нет. И еще скажу я вам на прощанье: не знаю, придется когда нам свидеться или нет, но вы не забывайте, что если на вашем заводе есть что-либо важное для обороны, то самое важное из всего… — Рубель понизил голос до шепота и приблизил лицо к уху Веснина, — самым важным я считаю магнетрон. Если есть то, что надо держать в тайне, то это все материалы, связанные с магнетроном.

Веснину показалось, что платформа слегка покачнулась и стала постепенно разделять его со стоящим на подножке вагона Рубелем.

Все быстрее и быстрее вертелись колеса. Светлые квадраты — отражения освещенных окон состава — вытягивались и убегали из-под ног Веснина, который, все убыстряя шаги, шел за поездом, махая Рубелю рукой.

Мимо Веснина промчался опоздавший пассажир, яростным криком пытаясь остановить уходящий состав.

«Не знаю, придется нам когда свидеться или нет…» — повторил про себя Веснин слова Рубеля. Ему стало жалко, что он не обнял и не поцеловал на прощанье этого славного моряка.

Вот уже исчезли из глаз два красных огня на задней площадке последнего вагона «красной стрелы». На перроне было так тихо, что Веснин услыхал, как каплет вода из крана бачка, стоящего в одном из проходов.

Когда он вышел в город, стрелки на желтом диске светящихся уличных часов показывали, что идет уже второй час нового дня. К восьми часам этого дня надо было прийти на завод и приступить к работе.

Но мысли Веснина были далеко от завода. Проходя мимо плакатов с Чапаевым, изображенным на тачанке вместе со своим ординарцем, припавшим к станковому пулемету, с Чапаевым, смертельно раненным, плывущим через Урал, с Чапаевым верхом на быстром коне, Веснин все повторял про себя слова Рубеля: «Родимся на смерть, умираем на жизнь».

«А что такое жизнь? — думал Веснин. — Если говорить о жизни людей, то это труд, труд и борьба. Достигнутое борьбой и трудом остается жить, не исчезает подобно короткой жизни отдельного человека».

«Где же все-таки я видел это лицо?» — остановился Веснин против одного из плакатов.

Он вспомнил скорее, чем ожидал, и ему стало стыдно. Портрет Василия Ивановича Чапаева висел в кают-компании крейсера «Дмитрий Фурманов». Это был известный снимок, где командир и комиссар легендарной дивизии были сфотографированы вместе.

«Я тогда был слишком взволнован историей с тиратронами, я тогда был подавлен общим впечатлением о крейсере, я ровно ничего не замечал тогда. Но, значит, если придется, Чапаев снова окажется в строю.

Родимся на смерть, умираем на жизнь…»