Эцио и Цзюнь сидели на деревянных скамейках возле жарко пылающего очага и ждали.

– Когда я начинал войну против семейства Борджиа, мною двигала месть, – рассказывал Эцио. – Мне страстно хотелось убить Родриго, и ни о чем другом я тогда не думал. Но со временем я понял: те, кто способен внушить страх, имеют более верных последователей, нежели те, кто проповедует любовь. Само по себе убийство Родриго и его сына Чезаре ничего бы не дало, если бы я не сумел заменить правление, которое держалось на страхе, другим видом правления. Там основой служили… братские отношения между людьми.

Он задумался.

– Я много лет учил людей думать и действовать самостоятельно. Сначала в Риме, куда мы переместили итальянское гнездо нашего братства. Потом в Константинополе.

– Мне так хочется прочитать о ваших подвигах. Вы обязательно должны закончить свою книгу.

– Кое-что я могу рассказать тебе и без книги. Пойми и крепко запомни простую мысль: любовь – это то, что скрепляет наше братство. Любовь к людям, к культурам разных стран, к миру.

Он снова умолк, раздумывая над словами.

– Сражайся ради сохранения всего, что пробуждает надежду, и у тебя обязательно появятся сторонники. Это, Шао Цзюнь, я тебе обещаю.

Китаянка смотрела на языки пламени, а видела грандиозное будущее, захлестывающее ее воображение.

– Но мне понадобится много времени. Очень много, – наконец сказала она.

– Если будешь действовать правильно, у тебя все получится.

Цзюнь глубоко втянула в себя воздух, расправила плечи. На лице появилась решимость. Она посмотрела на Эцио и молча кивнула. Он подался вперед и ободряюще потрепал ее по плечу.

– Иди отдохни, – сказал ей Эцио.

Цзюнь встала и, слегка поклонившись, вышла.

Эцио повернулся к огню, делавшему его лицо совсем красным.

Поздно ночью, встревоженный негромкими звуками, донесшимися снаружи, Эцио поспешил на кухню. Ставни на тамошних окнах не были закрыты, но сами окна имели крепкие решетки. Высоко в небе светила луна. Подойдя к стойке с кухонными ножами, Эцио вынул несколько ножей, примерил их к руке, затем покачал головой и вернул их на место. Эти ножи для сражения не годились. Настоящего оружия в его доме не было. Эцио оглядывал кухонную утварь, подыскивая замену. Железный половник? Нет, не годится. Тяжелая разделочная доска? Тоже. Может, кочерга? Да! Эцио нагнулся и поднял кочергу, лежавшую возле плиты. Кочерга длиной в три стопы была сделана из прочной стали. Эцио проверил, как она лежит в руке, сделав несколько пробных выпадов.

За окнами снова послышался шум. Эцио напрягся. Через несколько секунд мимо окна что-то промелькнуло. Эцио увидел Цзюнь, приземлившуюся на корточки. Китаянка тут же вскочила на ноги и исчезла в темноте. Сжимая кочергу, Эцио поспешил к двери, отодвинул засовы и распахнул дверь настежь.

На пороге стоял китаец, готовый напасть. В руке у него поблескивал дао, китайский меч. Эцио отступил и захлопнул дверь вместе с застрявшей рукой незваного гостя. Массивная дверь сломала китайцу локтевую и лучевую кости. Нападавший взвыл от боли и выронил меч. Эцио снова распахнул дверь и ударил китайца кочергой, раскроив череп. Перепрыгнув через труп, он выскочил наружу.

Цзюнь в одиночку сражалась с тремя противниками. Силы явно были неравными, однако появление Эцио изменило ход сражения, и слуги Чжу Хуоцуна отступили к винограднику.

Там они заняли позицию, чтобы дать новый бой. Цзюнь, сражавшаяся лишь руками и ногами, почти сразу же одолела одного противника. Эцио свалил второго, ударив кочергой между глаз. Третий китаец ухитрился выбить кочергу из рук Эцио. Эцио спасло лишь то, что поблизости находился деревянный штырь, подпиравший лозу. Вырвав штырь из земли, он опрокинул нападавшего, затем что есть силы ударил по шее, сломав несколько позвонков.

Сражение кончилось. Эцио лежал на пологом склоне, в окружении виноградных лоз, изможденный, но не пострадавший. Заметив, что Цзюнь смотрит на него, он попытался рассмеяться, однако из горла вырвался лишь хриплый кашель.

– Мяукаю, как издыхающий кот, – пошутил Эцио.

– Дайте руку, я помогу вам встать.

Эцио послушно протянул руку. Цзюнь повела его к дому.