Через дверь из квартиры Фрэнси Зонтаг до меня донеслись два голоса, и я понял, что приехал в самое время.

— Не буду я молчать! — озлобленно восклицала миссис Зонтаг. — Не буду! И ты не заставишь меня молчать.

— Но ты должна молчать, — послышался мужской голос. — И не кричи, тебя могут услышать.

— Ну и пусть! Я хочу, чтобы весь город слышал меня!

— Довольно! — тихо, но напряженно сказал мужчина. — У тебя истерика. Не забудь, что во всей этой истории ты замешана не меньше меня.

— Ничего подобного! Я не имела представления о том, что происходит. Ты даже не нашел нужным сказать мне, что вчера убили моего родного брата.

— Я сам не знал, что…

— Ты сидел сиднем и допустил, чтобы его убили. Ты, наверное, хотел, чтобы его убили, не так ли?

— Послушай, Фрэнси. — Чувствовалось, что терпение у говорившего иссякает. — Как я мог знать, что это был Джо?

— Ты мог бы поехать в Уайлдвуд сразу же после того, как я передала тебе сообщение того парня, но ты и пальцем не пошевелил.

— Никакого отношения к делам Джо я не имел. Он стал совать нос куда не следует, и гангстеры расправились с ним. Да что собой представлял в конце концов твой братец по сравнению с тобой и мной?

— Послушай-ка, ты, господин хороший! Он хоть и был нечистоплотен, но все равно во много раз лучше тебя. Да ты, слюнтяй, болтун и мерзавец, не стоишь его мизинца!

— А я-то думал, что ты любишь меня, — с новыми нотками в голосе заметил Эллистер. — Ты же всегда говорила, что любишь меня…

— Должно быть, я ополоумела, вот что. Разве можно любить такого лицемера и убийцу, как ты? Ну ничего, теперь я уже не сумасшедшая.

— А может быть, ты только сегодня и помешалась? — мрачно спросил Эллистер. — Ты единственный человек, кто знает обо мне все.

— Керх и Гарланд тоже знают.

— Ни Керха, ни Гарланда больше нет в живых. Осталась только ты.

— Ты убил их? — В голосе женщины презрение сменилось страхом. — Не верю…

— Верь или не верь — дело твое. Ты подвела меня. Все меня подвели.

Я попробовал открыть дверь, но она была заперта. Ручка стукнула после того, как я прикоснулся к ней.

— Что это? — спросил Эллистер.

Я отступил на несколько шагов, разбежался и выбил дверь плечом. Миссис Зонтаг и Эллистер стояли посередине комнаты, словно дети, захваченные взрослыми во время какой-то запретной игры. Эллистер повернулся ко мне и полез в карман, пытаясь вытащить пистолет, но женщина подскочила к нему и выхватила у него оружие.

— Это вы, Вэзер, — растерянно заметил Эллистер.

Я подошел к нему и из внутреннего кармана пиджака достал конверт. Он замигал и поежился, словно я щекотал его. Миссис Зонтаг стояла тут же с тяжелым пистолетом в руке и тупо смотрела на него.

Я вскрыл конверт с надписью «Эллистер». Он хотел, правда, как-то нерешительно, выхватить его у меня, но я оттолкнул его. Эллистер упал на кушетку и остался лежать, закрыв лицо руками.

Конверт был толстым, и почти все письма в нем адресованы Фрэнси Зонтаг в одну из гостиниц Чикаго. Письмо от 24 марта 1944 года: «Моя дорогая! Я получил твое ласковое письмо…»; письмо от 25 марта 1944 года: «Моя любовь! Я долго не мог уснуть…»; письмо от 26 марта: «Моя любимая! Ровно год назад мы…»; письмо от 27 марта: «Моя ненаглядная!..»; письмо от 29 марта: «Моя единственная!..».

Последнее письмо было напечатано на очень плотной бумаге в двух экземплярах и адресовано «Судье Эрнесту Саймону». В нем говорилось:

«Я не могу больше жить, мучимый совершенным преступлением, отдавая себе отчет в огромном зле, причиненном мною. Я пишу это в спешке, но совершенно искренне, ибо хочу искупить свою вину перед обществом, наиболее священный закон которого я нарушил. Я прошу не милосердия, а только справедливости.

Настоящим заявляю, что вечером 3 апреля я стрелял в Д. Д. Вэзера и убил его. Убийство было совершено из окна второго этажа пустого конторского помещения в здании, известном как „Мэк-билдинг“. Преступление было давно задумано мною и тщательно подготовлено. Совершив его, я выбросил револьвер системы „смит-вессон“ в канализационный колодец на Мэк-стрит. Потом я сел в свою машину и уехал домой. Мистер Вэзер мешал мне возвыситься в городе и укрепить мое положение, и поэтому я убил его.

Я пишу вам об этом, так как меня замучила совесть. Я хочу, чтобы меня судили и наказали за совершенное мною преступление.

Попытайтесь не думать слишком плохо о вашем старинном друге…»

Едва я успел прочесть это признание, как миссис Зонтаг спросила:

— Что вы намерены делать с ним? Нужно сообщить в полицию!

Я положил письма на стол позади себя.

— Вы торопитесь?

— Но вы же видели, что он хотел убить меня, не так ли? Три года я нянчилась с ним, пытаясь сделать из него человека, а он хотел убить меня!

— В полицию я, конечно, сообщу. Вот тут и в письме говорится, что он хочет, чтобы его судили и наказали.

— Да? Ну что ж, я подожду.

Миссис Зонтаг закурила и уселась в темном углу комнаты. Внезапно Эллистер спустил ноги с кушетки и сел.

— Написать письмо меня вынудили угрозами, — обратился он ко мне. — Никакой судья не станет рассматривать такой документ как доказательство. Угрожая мне пистолетом, меня заставили под диктовку напечатать на моей машинке это письмо и подписать его.

— На вас это очень похоже. Видимо, и вы, и Керх обладаете одинаковым стилем, так как оба употребляете слова вне зависимости от того значения, которое они обычно имеют.

— Повторяю, что письмо как документ никакой ценности не представляет. Я юрист и знаю, о чем говорю. — Эллистер произнес это так спокойно и авторитетно, что я невольно растерялся.

— Хорошо, но, чтобы вернуть это письмо, вы пошли на убийство, — опомнившись, возразил я. — Следствие будет располагать моими показаниями, которые подтвердит миссис Зонтаг, и ваше положение окажется весьма незавидным. Кроме того, я не сомневаюсь в возможности доказать, что выстрел, которым был убит Керх, произведен именно из вашего пистолета.

— Стреляя в Керха, я вносил свою лепту на алтарь общества, — напыщенно ответил Эллистер. — Он сопротивлялся аресту, и, как главное должностное лицо города, я во имя закона вынужден был применить оружие.

— Гарланд тоже оказывал сопротивление, что вы расправились с ним?

— У вас нет никаких доказательств, что я убил Гарланда. У вас вообще нет и не может быть каких-либо улик против меня. Фрэнси никогда не согласится давать показания против меня. Однако, если, паче чаяния, она решится на это, ее показания будут признаны недействительными по причинам морального порядка.

— Морального порядка?! — крикнула миссис Зонтаг из своего угла. — Единственное, чего я стыжусь в своей жизни, так это тебя, господин моралист!

Выражение спокойствия немедленно слетело с лица Эллистера.

— Если меня арестуют, — сказал он, — тебе тоже не миновать тюрьмы. Ты не можешь давать показания против меня без того, чтобы не скомпрометировать себя.

— Потому что я знала о том, что ты приобрел у Джо тот револьвер? Не смеши меня!

Эллистер сейчас же переменил тактику, однако у него все равно получилось плохо и так же напыщенно, когда он продолжал:

— Знаете, Вэзер, болтовня этой особы никакого значения не имеет. Одна она ничего сделать не может. Насколько я понимаю, вы намерены теперь жить у нас в городе и продолжать дело своего отца…

— Меня это не интересует.

— Конечно, конечно. — Эллистер несколько раз переступил с ноги на ногу. — Я не это имел в виду. Однако, если я буду публично скомпрометирован, все те реформы в нашем городе, которые мне хотелось провести, окажутся сорванными. Вчера вечером, Джон, мы договорились работать вместе.

— Не смейте называть меня Джоном!

— Извините. Да, я признаю, что применил порочные средства, но все же конечная цель-то у меня была хорошей. Да, я убил вашего отца (как мне тяжело говорить это!), чистосердечно веря, что поступаю так во имя всеобщего блага. Как вы видите из моего письма, я раскаиваюсь в своем поступке, сожалею о нем и осуждаю себя…

— Но вы же сказали, что вас заставили написать это письма под угрозой оружия!

— Позвольте мне кончить. Я получил огромный урок, Вэзер. Смысл его состоит в том, что средства не оправдывают и не могут оправдывать цель, ибо сама цель определяется характером использованных средств. Разве мы не могли бы работать совместно для достижения благородной и важной цели?

Эллистер говорил быстро, отчетливо, выразительно, подчеркивая отдельные слова жестами.

— Поберегите свое красноречие для присяжных, — посоветовал я. — Не сомневаюсь, что уже через несколько минут вы сами поверите в то, что сейчас говорите. Вы можете убедить себя поверить чему угодно, именно поэтому вы и люди вашего типа так опасны для общества.

— Но я же сказал вам, что понял свои ошибки и осуждаю их…

— Теперь вы послушайте меня. Вы отождествляете себя с тем или иным благородным делом и тем самым прикрываете все свои честолюбивые и преступные вожделения покровом святости. Вы вполне в состоянии убедить себя, что работаете во имя достижения настолько высокой цели, что это ставит вас самого над законом. Вот вы убили человека, но не считаете себя убийцей. Вы уверяете, что пошли на это, чтобы принести пользу городу, мэром которого являетесь.

— Вы приперли его к стенке, — вмешалась миссис Зонтаг. — Ведь он же был уверен, что выберется сухим из воды.

— Уйдите-ка отсюда, — сказал я. — Нам нужно переговорить с глазу на глаз.

После недолгого препирательства миссис Зонтаг все же ушла на кухню, однако отказалась отдать мне пистолет, который отобрала у Эллистера.

— Прямо-таки не верится, — тихо заметил Эллистер, посмотрев ей вслед, — что я мог убить кого-то. А ведь я сделал это трижды. Я кончился. Я кончился еще четыре года назад, хотя тогда и не знал этого. Мне тогда же следовало бы застрелиться, и все было бы ясно.

— А что произошло четыре года назад?

— Вы не поверите, если бы я даже сказал вам, — ответил Эллистер, тщетно пытаясь улыбнуться. — Наверное, виной всему война.

— Многие из нас были на войне.

— Я не был. После Пирл-Харбора я хотел пойти служить добровольцем, но медицинская комиссия признала меня неврастеником и не пропустила. В свое время я был неплохим человеком, верил в правду и справедливость и дрался за свои принципы. Я боролся за них в течение целых десяти лет, а затем все рухнуло. Я понял, что больше ни во что не верю. Именно тогда был похоронен мой подробный доклад о результатах моего многомесячного расследования. Дело в том, что окружной прокурор, помощником которого я был в то время, поручил мне расследовать деятельность городской полиции. Вместе с целым штатом сотрудников мы в течение восьми месяцев трудились не покладая рук и составили огромный доклад более чем на тысяче пятистах страницах, где перечисляли все обнаруженные нами вопиющие злоупотребления и беззакония в деятельности полиции, и предложили провести ряд неотложных реформ. С этим докладом познакомились всего лишь трое: прокурор, Сэнфорд и ваш отец. Я понял тогда, что все время находился на проигрывающей стороне, и мне это осточертело. Целых десять лет я работал для других, для общества и ничего от этого не получил. Довольно, сказал я, и в дальнейшем решил работать только для себя, для того, чтобы стать губернатором штата. Я ушел из прокуратуры и выставил свою кандидатуру на выборах в муниципалитет. Мои противники не гнушались ничем, чтобы провалить меня. Против меня подавались голоса еще не родившихся младенцев, иностранцев и не меньше чем двух поколений покойников. Я систематически получал письма с угрозами, моих доверенных лиц избивали, прокалывали колеса их автомобилей. Как-то, уже после неудачных для меня выборов, я случайно встретил вашего отца, и он рассмеялся мне в лицо. Насмехаясь надо мной, он сказал, что, если бы я выставил свою кандидатуру на должность одного из сотни собаколовов в нашем городе, меня все равно бы провалили. И тем не менее он все же боялся меня.

— Как показали события, он имел все основания для этого.

— Но тогда у меня еще и в мыслях не было убить его, — возразил Эллистер. — В те времена он рассматривал меня как угрозу порядкам, установленным им в городе. Есть еще у нас в городе честные люди, Вэзер, и они поддерживали меня. Парадоксально, но факт, что после выборов, на которых я потерпел сокрушительное поражение, мое влияние резко возросло, ибо те, кто хотел видеть, видели, на какие крайности пускались наши политические боссы и их подручные, лишь бы не допустить моего успеха. На следующий год группа честных граждан уговорила меня вновь выставить свою кандидатуру на выборах, с платформой проведения ряда решительных мер для оздоровления всей городской администрации. Ваш отец и Сэнфорд выставили против меня своего кандидата. Он был полнейшим ничтожеством, но его поддерживала мощная организация политических гангстеров и аферистов. И все же я располагал весьма солидными шансами на успех, пока гангстеры не узнали о моей связи с Зонтаг.

— Вас начали шантажировать?

— Мои письма к ней оказались в руках вашего отца. Возможно, что их продал ему ее братец. Как бы там ни было, но ваш отец пригрозил, что он опубликует их, а это явилось бы моим концом как политического деятеля. Вы понимаете меня?

— И поэтому вы решили прикончить его?

— Я, разумеется, не оправдываю себя, но дело не только в письмах. Письма сами по себе оказались последней каплей, переполнившей чашу терпения и горечи, накопившуюся за все эти годы разочарований и неудач. Куда бы я ни двинулся, ваш отец обязательно становился мне на пути. Используя мои письма, он хотел скомпрометировать меня не только перед городом, но и перед всем штатом. Конечно, примириться с этим я не мог.

— Но вы лишь отсрочили свой позор на некоторое время. Теперь вам предстоит испытать нечто действительно серьезное, нечто такое, после чего с вами будет покончено раз и навсегда. Что произошло с письмами после смерти отца?

— Вот они, — ответил Эллистер, показывая глазами на стол. — Я не знаю, как они попали к Керху.

— А я вот, кажется, знаю, — ответил я, подумав о Флорэн Вэзер. — Вы решили, что подстроили ловушку для моего отца, а в действительности попали в нее сами.

— К сожалению, я понял это только после того, как убил его. С тех пор я не знал и минуты покоя, так как…

— Понятно, понятно. Давайте-ка выясним некоторые детали. Вы хорошо стреляете, но, вероятно, использовали не свой револьвер…

— Я не желаю больше разговаривать об этом…

— Придется. Вы воспользовались револьвером, который вам никогда не принадлежал, а именно старым «смитом-вессоном», похищенным Джо Солтом из лавки Кауфмана. Вчера вечером сестра Солта достала для вас другое оружие, не так ли? После приобретения «смита-вессона» вам оставалось определить время и место. Изучая привычки Д. Д. Вэзера, вы выяснили, что каждый вечер примерно в одно и то же время он проходил мимо «Мэк-билдинга». Однако в то время вы не знали, что двое гангстеров Керха также ведут наблюдение за Д. Д. Вэзером. Однажды вечером вы взломали замок пустовавшего конторского помещения в «Мэк-билдинге», проникли туда, открыли окно над тротуаром, по которому отец обычно проходил, и, приготовив оружие, стали ждать. Именно в этот момент ваш план сорвался, и приготовленная вами для Вэзера ловушка превратилась в ловушку не только для него, но и для вас.

— Да, верно, — уныло подтвердил Эллистер.

— А произошло это потому, что Гарланд, подручный Керха, увидел вас в окне здания. Он, конечно, не узнал вас, но решил, наверное, что мой отец нанял себе телохранителя, чтобы прикрывать его от Гарланда и Дасти Янке. Желая схватить этого человека, Гарланд проник в «Мэк-билдинг» со служебного входа, выходящего на другую улицу. Он, конечно, рассчитывал застать вас врасплох. Очевидно, вы успели выстрелить в отца и убить его еще до того, как Гарланд добежал до вас. Во всяком случае, Дасти Янке, ожидавший Гарланда в машине, слыхал два выстрела. Вы даже не успели еще спрятать оружие, когда вас увидел Гарланд…

— Да, он увидел меня в холле. Это был ужасный момент.

— Вот именно. И этот «момент» тянется уже целых два года и еще не окончился. Гарланд узнал вас и немедленно сообразил, что произошло. Он доставил вас к своему боссу. Конечно, Керх не мог не обрадоваться. Не пачкая рук, он отделался от моего отца и теперь мог распоряжаться вами и командовать городом так, как хотел. Затем вы победили на выборах, стали мэром и, будучи человеком Керха, возглавили городскую администрацию, целиком принадлежавшую Керху.

— Но я уже ничего не мог поделать, — едва слышно сказал Эллистер.

— Неправда! Вы могли отказаться от участия в выборах. Да и после победы на выборах в любое время, если бы захотели, могли уйти в отставку.

— Нет, не мог. Я вынужден был выполнять все указания Керха. У него было письмо на имя судьи Саймона, которое он вынудил меня написать. Он бросил мой револьвер в канализационный колодец и заставил полицию «найти» его. У него были письменные показания Джо Солта и Фрэнси Зонтаг о том, что они достали этот револьвер для меня и…

— Никакого отношения к этому я не имела! — крикнула Фрэнси, которая незаметно вышла из кухни и сейчас стояла на пороге.

— Это — дело рук твоего братца Джо, который и тогда уже работал на Керха, — в тон ей ответил Эллистер.

— И поэтому ты допустил, чтобы его убили!

— Но я же сказал тебе, что не знал…

— Хватит! — прервал я. — У Керха было ваше письменное признание и показания двух свидетелей против вас. Свидетели эти были весьма ненадежные, но все равно вы перепугались. Именно поэтому вы так легко согласились помочь мне вчера вечером. Расчет у вас был прост: если кто-то пристрелит Керха, вы уже наполовину выбрались из той трясины, в которую сами угодили. Однако в спешке вы повторили уже сделанную однажды ошибку: обратились за пистолетом к тем же людям, что и раньше, — к Фрэнси и ее братцу.

— Попробуйте доказать это! — вызывающе заявила женщина.

— У вас создалось было впечатление, что обстановка складывается в вашу пользу, однако вы вынуждены были занять выжидательную позицию. Вы опасались действовать до тех пор, пока точно не узнаете, что же происходит. Это ожидание, очевидно, показалось вам особенно трудным после того, как миссис Зонтаг передала вам мое сообщение об Уайлдвуде…

— И ты допустил, чтобы его убили, Эллистер, не так ли? — крикнула женщина. — Нет, вы только подумайте! Всего несколько минут назад он уговаривал меня скрыть, что я своевременно передала ему ваше сообщение.

— А вы большой перестраховщик, — продолжал я, снова обращаясь к Эллистеру. — Вы подумали, что вам предоставляется возможность похоронить прошлое, и решили полностью воспользоваться ею. В этом мнении вас особенно укрепило мое сообщение о смерти Солта. Вы сейчас же примчались в Уайлдвуд, застали там бесчувственного Гарланда и тут же придушили его, поскольку он был последним или, точнее говоря, предпоследним, свидетелем против вас. После этого вы возвратились в город, взяли с собой Хэнсона и как ни в чем не бывало снова отправились в Уайлдвуд, где обнаружили Гарланда, удушенного «неизвестно кем». Таким образом, у вас остался один, но наиболее трудный противник — Керх. Он располагал убийственными материалами против вас, хранившимися у него в сейфе в «Кэтклубе». Правда, вы понимали, что даже физическое устранение Керха еще ничего не решает, так как до нужных вам материалов вы добраться бы не смогли. Я не мог не заметить, как вы нервничали во время нашей встречи и в полиции. Естественно поэтому, когда я сообщил вам комбинацию от замка сейфа Керха, вы восприняли это как манну, нежданно и негаданно свалившуюся с небес. К вам сразу вернулись уверенность, самообладание и все такое, не правда ли?

— Да, да, — расстроенно подтвердил Эллистер. — И я зашел слишком далеко…

— Вы зашли далеко еще несколько лет назад. Вот и сегодня, отправляясь свести счеты с Керхом, вы уже настолько оторвались от всего человеческого, что никто не мог считать себя в безопасности от вас. Все люди, по вашему мнению, давно стали вашими врагами. Конечно, Керх потерял право жить среди порядочных людей, и никто оплакивать его не будет. После убийства Керха вы опять совершили серьезную ошибку. Услыхав выстрел, в кабинет вбежала Карла Кауфман, желая узнать, что произошло. Она была вашей доброй приятельницей, однако ее появление было опасно для вас, и поэтому Карла тоже должна была быть уничтожена. Вам стало все проще убивать…

— Довольно! Я не могу больше слышать…

— Я сейчас заканчиваю, Карла не умерла, Эллистер, и еще сможет выступать свидетельницей на вашем процессе. Выстрелив в Карлу, вы схватили конверт с бумагами и выбежали из кабинета. Почти все ваши враги были мертвы, кроме Фрэнси, которая очень много знала о вас. Вот вы и явились к ней с прощальным визитом, наивно полагая, что оружием можно решить все что угодно на земле.

— Для него этот визит, конечно, прощальный. Я с удовлетворением буду читать в газетах о суде над ним.

— Прогоните ее отсюда, — жалобно взмолился Эллистер.

— Довольно! — крикнул я им обоим.

— Вы сообщите, наконец, в полицию? — спросила женщина.

— Сообщу, когда найду нужным, хотя это в нашем городе и бесполезно. Где его пистолет?

Миссис Зонтаг вынула пистолет из кармана и показала мне.

— Я оставлю его у себя. Так я чувствую себя безопаснее.

— Пожалуйста, оставляйте, если умеете обращаться с ним. Где у вас телефон?

— В прихожей, рядом с дверью.

Я вышел, оставив их вдвоем, и позвонил Хэнсону.

— Говорит Вэзер. Я у Зонтаг в «Домах Гарви». Жду вас здесь.

— Это еще зачем?..

— Преступник тут, со мной.

— Какой там еще преступник?

— Эллистер. Он готов дать показания об убийстве моего отца.

— Фримен Эллистер?! — взволнованно переспросил Хэнсон. — Невозможно! Это какая-то ошибка!

— Никакая это не ошибка. Вы приедете?

— Выезжаю, — быстро ответил он.

Я повесил трубку, и почти в то же мгновение в соседней комнате прогремел выстрел. Я вбежал туда. Эллистер лежал на полу, а женщина стояла, наклонившись над ним. Глаза у нее блестели.

— Я вижу, что убийство стало здесь такой же инфекционной болезнью, как, например, чума.

— Я действовала в порядке самообороны, а это не убийство… — заговорила было женщина, но я не стал ее дальше слушать и резко отвернулся, так как мне все опротивело, и я вдруг почувствовал себя больным, очень уставшим и постаревшим.

Я подошел к окну, распахнул его. Я был болен не физически, а духовно, оттого, что мир вокруг меня обезумел. Улица внизу подо мной была единственной бесспорной реальностью, но даже если бы армия крыс появилась из-за угла и промаршировала перед «Домами Гарви», я бы не удивился и молча глядел на них.

Это был гадкий город, слишком гадкий для такой девушки, как Карла. Слишком гадкий даже для тех мужчин и женщин, которые сделали его таким. Если мы с Карлой что-то значили друг для друга, нам оставаться здесь было нельзя. Я не сомневался, что Карла, как только поправится, согласится уехать со мной.

Но был ли я сам готов бежать? Не правильнее ли остаться и сделать попытку переменить здесь все? Но что я мог сделать один? В одиночку нельзя построить в США Град Господень. Но ведь нужно что-то предпринять, чтобы разрушить город, который пожирает все человеческое?! Город должен быть таким, чтобы в нем могли жить люди. Если я решу остаться, я должен поискать хороших людей, которые тут, конечно, есть. Людей, жаждущих и могущих бороться за нечто большее, чем кусок филе на ужин, чем женщины в постелях, чем обладание властью ради собственных интересов. Десять раундов в одиночку свалили меня с ног, но бок о бок с хорошими людьми я мог бы продержаться и семьдесят пять и добиться многого.