Как-то раз, вернувшись домой и разгружая на кухне большую коробку с продуктами, Хэл игриво заметил:

— Ты что-то быстро на сей раз истребила все наши запасы. Ты ешь, случайно, не за двоих? А может, за троих?

Она побледнела.

— Maw choo! Ты сам понял, что сказал?

Он поставил коробку на стол и пожал плечами:

— Шиб. Да, Жанет. Последнее время я только об этом и думаю. Я просто не заговаривал с тобой об этом, чтобы не волновать тебя лишний раз. Но теперь скажи мне, я прав?

— Нет. — Ее трясло, как от сильного холода. — Нет-нет! Это невозможно!

— Но почему?

— Я знаю почему. И не спрашивай меня откуда. Этого просто не может быть. И лучше тебе вообще не затрагивать эту тему. Даже в шутку. Я этого не вынесу.

Он привлек ее к себе и сказал, глядя через ее плечо в пустоту:

— Ты не можешь? Ты уверена, что никогда не сможешь выносить моего ребенка?

Она тихо кивнула, и он ощутил нежный аромат ее пышных волос.

— Да, я уверена. И не спрашивай, откуда я это знаю.

Он еще крепче прижал ее к себе.

— Послушай, Жанет. Я скажу тебе, что тебя так заботит: ты и я принадлежим к разным видам. Но ведь и твои родители тоже! И все же у них были дети. Правда, ты можешь думать о том, что если, например, у осла и кобылицы может быть потомство, то мулы всегда стерильны; у тигра и львицы тоже может быть потомство, но у тигрольва его быть не может. Тебя это беспокоит? Ты решила, что стерильна, как мул?

Она спрятала лицо у него на груди, слезы намочили ему рубашку.

— Ну давай посмотрим правде в глаза, девочка моя, — продолжал он, — ну даже если и так — то что? Предтеча знает, что у нас положение и так достаточно сложное, чтобы отягощать его еще заботами о ребенке. Мы были бы счастливы, если бы ты… Но если так — то что ж, у тебя есть я, а у меня есть ты. И это самое главное. Чего мне еще желать!

Но все то время, пока он поцелуями осушал ее слезы и помогал ей складывать продукты в холодильник, его преследовала какая-то смутная, еще несформировавшаяся толком мысль…

И все же Жанет ела все больше и больше с каждым днем и особенно много пила молока. Но, несмотря на это, ее фигура абсолютно не менялась, сохраняя совершенство форм. Что при ее растущем аппетите было особенно странным.

Прошел месяц. Хэл тайком приглядывался к ней, но ничего не изменялось: талия оставалась по-прежнему тонкой, а аппетит по-прежнему рос.

В конце концов Ярроу отнес неразрешимость этой тайны за счет своей полной неосведомленности об ее инопланетном метаболизме.

Прошел еще месяц. Однажды Хэл столкнулся в дверях библиотеки с Тарнбоем, и историк остановил его вопросом:

— Слышал? Ученые таки нашли глобинозапирающую молекулу! Похоже, на сей раз «сарафанное радио» не врет, потому что на 15.00 назначено общее собрание.

— Шиб, — только и сказал Хэл и постарался поскорее уйти от историка, чтобы тот не заметил его отчаяния.

Когда два часа спустя собрание закончилось, Хэл чувствовал себя так, словно на его плечи легла огромная тяжесть. Вирус был уже запущен в производство. И уже через неделю его будет синтезировано достаточно, чтобы загрузить им шесть ракет, готовых к тайному распылению его в атмосфере. Они должны будут начать с тотального опыления столицы, а затем, двигаясь по расширяющейся спирали, время от времени возвращаясь на дозаправку вирусом, методично обработать всю планету очкецов.

Придя домой, он застал Жанет в постели. Ее волосы разметались по подушке, словно черная корона. Она жалко улыбнулась.

— Что с тобой, Жанет? — Все его заботы тут же сменились одной: тревогой за нее. Он пощупал ей лоб — кожа была сухой и горячей.

— Сама не знаю. Вот уже две недели я чувствовала себя не очень хорошо, но я не придавала этому значения — думала, что само пройдет. А сегодня сразу после завтрака мне стало так плохо, что даже пришлось лечь в постель.

— Ничего, вылечимся. Я помогу тебе, — бодро сказал Хэл, хотя в глубине души он был совершенно растерян: если у нее действительно что-то серьезное, то где он возьмет для нее врача? А если лечить самому — то как? И от чего?

Следующие несколько дней она почти не вставала. Ее температура колебалась от 37,5 по утрам до 37,8 по ночам. Хэл ухаживал за ней, как умел: он прикладывал ко лбу холодные компрессы и пузыри со льдом, давал ей аспирин. Она почти перестала есть и только жадно пила, особенно молоко. И полностью отказалась от сигарет и даже жучьего сока.

Если со своими переживаниями по поводу ее болезни он еще как-то справлялся, то ее молчание просто приводило его в отчаяние. Прежде она все время беззаботно щебетала обо всем на свете, а когда молчала — ее молчание бывало красноречивей всяких слов. Теперь же она предоставляла говорить ему, и, когда он уставал наконец молоть языком, она не нарушала повисшую тишину ни вопросом, ни просьбой.

Пытаясь хоть как-нибудь ее приободрить, Хэл однажды стал обсуждать с ней план украсть шлюпку и отвезти ее в родные джунгли в горах. Ее прежде безразличные ко всему глаза на сей раз засветились радостью — первый раз за последние дни. Она даже села на постели, когда он расстелил перед ней карту континента. Жанет быстро разобралась в ней и указала ему район, в котором находилось горное плато, где в развалинах древнего города жили, ее сестры и тетки. Хэл пристроился рядом на банкетке и начал вычислять его координаты, время от времени озабоченно поглядывая на больную. Она лежала на боку: нежные плечи были белее ее ночной рубашки, а глаза казались вдвое больше от залегших вокруг теней.

— Все, что мне нужно, — это исхитриться стащить малюсенький ключик. — Хэл говорил обо всем, что только приходило в голову, лишь бы не молчать. — Как ты знаешь, счетчик пройденного километража перед каждым полетом устанавливается на ноль. На ручном управлении шлюпка может пройти не больше пятидесяти километров, потому что, дойдя до этой отметки, она автоматически останавливается и посылает на центральную базу сигнал о своем местоположении. Это сделано для того, чтобы никто не пытался бежать. Но автостоп и сигнал можно отключить при помощи маленького ключика, который я, конечно же, раздобуду. Так что не волнуйся, все будет хорошо.

— Ты, наверное, очень сильно меня любишь.

— Если тебе будет шиб, то и мне будет шиб.

Он встал и поцеловал ее. Ее губы, прежде такие мягкие и влажные, теперь были сухими и жесткими, словно кожа на них ороговела.

Он вернулся к своим расчетам и так погрузился в них, что Лишь ее стон заставил его очнуться. Она лежала, закрыв глаза, и тяжело дышала, слегка приоткрыв рот. Все лицо было покрыто испариной.

А он-то надеялся, что жар спал! Ничего подобного: ртуть поднялась уже до отметки 38 градусов и ползла потихоньку вверх.

Жанет что-то прошептала. Он нагнулся к ней:

— Что?

Она бормотала что-то на языке своих родичей, непонятном для Хэла. Выходит, она бредила!

Хэл выругался. Он обязан что-то предпринять. Плевать на всех и вся! Он рванул в ванную, вытряхнул из бутылочки таблетку снотворного и сунул ее Жанет в рот. Заставить ее проглотить хоть немного воды, чтобы запить лекарство, стоило ему большого труда. Заперев двери и нацепив плащ, он помчался в ближайшую аптеку очкецов, где приобрел три шприца и упаковку антикоагулянта. Вернувшись домой, он тут же попытался взять у нее кровь на анализ, но ввести шприц в вену удалось только с четвертой попытки, и то, когда он со злости и отчаяния ткнул изо всех сил. Во время этой зверской процедуры она ни разу не пошевелила рукой и веки ее даже не дрогнули. Когда наконец шприц начал наполняться, он вздохнул с облегчением. Он вдруг обнаружил, что до крови прикусил губу и сдерживал дыхание, пока наконец не увидел цвет жидкости в шприце: он только сейчас позволил себе вспомнить все подозрения, возникавшие за последний месяц и загонявшиеся им куда-нибудь поглубже в подсознание. Теперь он наконец убедился, что все они ничего не стоили: ее кровь была красной.

Он попытался приподнять больную, чтобы взять у нее анализ мочи. Она забормотала что-то непонятное и погрузилась в сон, а может быть, и в кому, — этого он не знал. В отчаянии он начал похлопывать ее по щекам, пытаясь привести в сознание. Потом еще раз выругался, потому что не догадался взять анализы, прежде чем дал ей снотворное. Надо же было свалять такого дурака! Впрочем, ему было трудно мыслить ясно: слишком уж он был обеспокоен ее состоянием и озабочен тем, что ему предстояло еще сделать на корабле.

Хэл приготовил чашку очень крепкого кофе и попытался влить ей его в рот. Наконец почти чудом ему удалось заставить ее сделать пару глотков — остальное пролилось ей на подбородок и ночную рубашку. Очевидно, кофеин все-таки подействовал, потому что Жанет наконец открыла глаза и не закрывала их, пока он объяснял ей, что ему от нее нужно и что он собирается с этим сделать. Набрав мочи в прокипяченную бутылочку, он завернул ее и шприцы в платок и сунул его в карман плаща. Затем вызвал по телефону-браслету шлюпку с корабля. Почти тут же снаружи донесся гудок. Он бросил на Жанет последний взгляд, запер двери и устремился по лестнице вверх. Шлюпка уже была пришвартована к крыше. Он вскочил в нее и нажал кнопку пуска. Лодка подпрыгнула на тысячу футов вверх и затем устремилась в парк к «Гавриилу».

Медчасть была пуста, если не считать ординарца, который выронил комикс и поспешно вытянулся по стойке «смирно».

— Расслабься, приятель, — сказал Хэл. — Мне нужно провести кое-какие исследования на лабтехе и неохота возиться с разрешением. Это так, маленькое личное дело, понятно? — Он снял плащ, чтобы парень мог увидеть его сияющий золотом ламед.

— Шиб, — промычал ординарец.

Хэл протянул ему пару сигарет.

— От это да! Пасибо! — парень прикурил, удобно устроился и снова раскрыл свой комикс «Предтеча и Далила в городе Порока». Хэл зашел за угол лабтеха, чтобы ординарец не мог видеть, чем он занимается, и включил нужный ему анализатор. В ожидании результатов Хэл присел, но уже через несколько секунд вскочил и стал в нетерпении мерить шагами лабораторию. А лабтех тем временем урчал, словно сытый кот, переваривающий эту довольно странную для котов пищу. Полчаса спустя он затрясся, и на табло загорелась зеленая надпись: «Анализ закончен».

Хэл нажал на кнопку — из металлического зева высунулся бумажный язычок. Хэл дернул за него, вытащил из машины длинную ленточку и пробежал ее глазами. Моча была нормальной, никакой инфекции в ней не было обнаружено. Также все в порядке было и с кровью.

Он, правда, не был уверен, что «глаз» лабтеха сможет разобраться в ее кровяных тельцах, но, однако, вероятность того, что они могут не отличаться от земных, была очень велика. Да почему бы и нет? Эволюция на планетах, даже разделенных между собой множеством световых лет, может пойти сходными путями. А форма эритроцита лучше всего предназначена для переноски кислорода. Или, по крайней мере, он так считал до того, как увидел кровяные шарики этаозцев.

Машина снова застрекотала и выплюнула новую бумажную ленту: «Обнаружен неизвестный гормон». Гормон, похожий по молекулярной структуре на гормон околощитовидной железы, контролирующей кальциевый метаболизм.

Что бы это значило? Не этот ли таинственный гормон был причиной ее болезни?

Еще одна ленточка: содержание кальция в крови 40 %.

Очень странно. Такой ненормально высокий процент означал, что почки уже не справляются, и избыток кальция должен был бы попасть и в мочу. Но в ней его не было. Так куда же он делся?

На лабтехе загорелись красные буквы: «Анализ закончен».

Хэл снял с полки справочник по гематологии и открыл его на главе «Кальций». Прочитав ее, он почувствовал, как расправляются его плечи. Надежда? Возможно.

Случай Жанет выглядел так, словно у нее было перекальцирование организма, которое служило симптомом ряда заболеваний — от рахита до хронического гипертонического артрита, но что бы там ни было, главной причиной этого была околощитовидная железа. Оставалось только включить автоматического фармацевта. Хэл нажал три кнопки, набрал код, подождал пару минут и открыл дверцу, из которой тут же выскочил поднос. На нем, аккуратно упакованные в целлофан, лежала бутылочка с сывороткой Джеспера для мгновенного восстановления функций околощитовидной железы и шприц.

Хэл надел плащ, сунул упаковку в карман и вышел. Ординарец даже не посмотрел в его сторону.

Теперь надо было зайти на оружейный склад. Здесь Хэл предъявил дежурному ордер (в трех экземплярах, как положено) на один пистолет и коробку разрывных патронов. Охранник мельком взглянул на бумаги (он также был заворожен ламедом) и открыл дверь на склад. Хэл взял крошечный пистолетик, умещавшийся в ладони, и спрятал его в карман брюк.

В ключехранилище он совершил еще одно преступление. То есть попытался совершить.

Но дежурный офицер Мото, ознакомившись с его бумагами, слегка замялся:

— Прошу прощения, но мне приказано сверять все заявки с главным уззитом. И боюсь, что в течение ближайшего чдса это будет невозможно, так как он сейчас на совещании с архиуриэлитом.

Хэл спрятал свои бумаги.

— Ладно, ничего, это подождет. Зайду утром.

По дороге домой он прокручивал в голове варианты: что и как делать дальше. Как только он введет Жанет сыворотку, ее можно будет перенести на шлюпку. Контрольную панель можно выломать и, вытащив оттуда два проводка, соединить их напрямую, — так можно снять ограничение километража. Но помешать сигналу тревоги, который при этом шлюпка пошлет на «Гавриил», он не сможет.

Оставалось надеяться, что ему удастся удрать под прикрытие гор, окружающих Сиддо, а это может сбить с толку радар. На то время, пока он будет расправляться с сигнальным устройством, придется подключить автопилот. После того он пойдет бреющим полетом над джунглями, чтобы найти какое-нибудь озеро или глубокую реку и отсидеться под водой до сумерек. В темноте он сможет вынырнуть, а если заметит за собой слежку, то всегда сможет спрятаться под водой, так как, по счастью, на «Гаврииле» нет сонора.

Он оставил шлюпку на приколе у крыши и, перескакивая ступеньки, понесся по лестнице вниз. Ключ попал в скважину уже со второй попытки. Он распахнул дверь, не заботясь о том, чтобы ее запереть:

— Жанет!

Ему ответил протяжный стон. Он влетел в спальню, оставив и эту дверь нараспашку, и бросился к своей любимой. Девушка лежала с открытыми глазами.

— Жанет, тебе лучше?

— Нет, хуже. Гораздо хуже.

— Не волнуйся, детка. Я принес тебе лекарство, которое поднимет тебя на ноги. Через пару часов ты уже будешь уплетать бифштексы, а на молоко даже смотреть не захочешь — будешь галлонами хлестать свой «Алкодот»…

Он поперхнулся, увидев, как внезапно страшно исказилось ее лицо: черты застыли в гримасе отчаяния, словно оно превратилось в одну из гротескных деревянных масок из греческого театра.

— О нет… нет! — простонала она. — Что ты сказал? «Алкодот»? — Она почти закричала: — И ты поил меня этим все последнее время?!

— Шиб, Жанет. Не думай об этом сейчас. Тебе же он нравился. Так какая же разница, в конце концов? Главное, что мы сейчас полетим…

— О, Хэл, Хэл! Что ты натворил!

Он не мог оторвать глаз от ее измученного лица: по щекам катились слезы. Если камень мог бы плакать, то тогда ее можно было бы сейчас принять за плачущую мраморную статую.

Он выбежал на кухню, разорвал упаковку с лекарством, быстро наполнил шприц и тут же вернулся в комнату. Она снова перенесла молча и без движений все попытки попасть в вену. Был момент, когда он даже испугался, что может сломать иголку: настолько твердой вдруг стала ее кожа.

— Эта штука вылечивает землян в одно мгновение! — приговаривал он, как ему казалось, в манере доброй нянюшки.

— Хэл, наклонись ко мне. Теперь уже слишком поздно.

Он выдернул иглу, протер ранку спиртом и приложил кусочек ватки. Потом опустился на колени у изголовья и поцеловал ее в губы. Они были жесткими.

— Хэл, ты любишь меня?

— Неужели ты до сих пор мне не поверила? Сколько же раз я могу тебе это повторять?

— Даже несмотря на то, что можешь узнать обо мне что-то такое…

— Я знаю о тебе все.

— Нет. Не знаешь. Не можешь знать. О, Великая Мать! Если бы я только могла тебе это рассказать, Хэл! А может, ты продолжал бы любить меня, как и прежде? Может быть…

— Жанет! Что происходит? Что с тобой?

Ее веки тяжело опустились. Тело затрясло в приступе боли. Когда припадок прошел, она что-то прошептала непослушными губами. Он склонился над ней:

— Что ты сказала? Говори, Жанет!

Но она молчала. Он потряс ее за плечи. Очевидно, жар спал, потому что они были абсолютно холодными. И абсолютно твердыми.

— Отвези меня к сестрам и теткам, — еле слышно бормотала она, почти не шевеля губами. — Они знают, что делать. Не для меня… А для…

— О чем ты?

— Хэл, будешь ли ты всегда любить…

— Да! Да! Ты же знаешь! Но нам нужно еще столько сделать! У нас есть сейчас более важные дела, чем говорить об этом.

Если она даже слышала его, то ничем этого не показала. Ее голова упала на подушки, и точеный носик теперь смотрел прямо в потолок. Веки и губы сомкнулись, а руки вытянулись по швам, плотно прижавшись к бокам. Грудь не двигалась. Даже если она еще дышала, то настолько слабо, что ее дыхания уже не хватало на то, чтобы приподнять грудную клетку.