Визит на «Гавриил» занял целый час. Сандальфон задержал Хэла для того, чтобы во всех деталях обсудить его пророчество о встрече с Сигменом. Наконец, отделавшись от архиуриэлита, он приказал отвезти себя на шлюпке домой. По дороге в ангар он встретил Порнсена.

— Шалом, абба, — сказал Хэл, широко улыбаясь, и как бы невзначай коснулся сверкающего ламеда у себя на груди.

Левое плечо иоаха опустилось ниже, чем когда бы то ни было: оно осело прокисшим тестом, флагом, приспущенным при капитуляции. Теперь, если бы ситуация потребовала бичевания, плетка была бы в руках у Хэла. Он гордо выпятил грудь и собрался идти дальше, но Порнсен остановил его:

— Одну минутку, сын мой. Ты собираешься в город?

— Шиб.

— Шиб. Я поеду с тобой. Я теперь живу в том же здании, что и ты, на третьем этаже. Это напротив Фобо.

Хэл открыл было рот, чтобы отказаться, но так и не придумал, что сказать. Теперь улыбался Порнсен. А потом он повернулся и пошел впереди, словно указывая путь, предоставив Хэлу его догонять. Тот последовал за иоахом, мрачно покусывая губы. А что, если старик ухитрился проследить за ним и видел его встречу с Жанет? Да нет, конечно. Если бы он это видел, то Хэл был бы уже арестован. Ерунда. Иоаха бояться нечего: его фантазии хватает лишь на то, чтобы, поселившись в одном доме с Хэлом, постоянно мозолить ему глаза и отравлять радость с таким трудом завоеванной победы. Вспомнилась старая поговорка: «Что у иоаха в зубах — того он уже не выпустит».

Матрос уже ждал у шлюпки, они молча забрались в нее, и серебристый кораблик нырнул в ночную тьму.

Но, подойдя к дому, Хэл ухитрился протиснуться в дверь перед Порнсеном, тем самым нарушив этикет, и выражение лица иоаха показало, что он хоть чуть-чуть отыгрался.

Остановившись у своих дверей и, как обычно, роясь в поисках ключа, Хэл услышал, как шаги его бывшего ангела-хранителя замедлились, и тогда, поддавшись внезапно сверкнувшей в его голове нахальной мысли, он обернулся и позвал: «Абба!»

— Что?

— А не хотите ли вы проверить мою квартиру, чтобы убедиться, что я не прячу там женщину?

Иоах побагровел. Он закрыл глаза, пытаясь справиться с приступом ярости, но это, как видно, ему не удалось, потому что он завопил, выпучив глаза:

— Ярроу! Если я когда и видел ходячую многоложность — то это ты! Я не понимаю, как ты ухитрился пролезть в иерархи! Я думаю, что ты… что ты не так прост! Ты изменился. Ты всегда старался быть таким скромным, таким покорным… А теперь ты высокомерен и самонадеян!

Хэл заговорил, постепенно повышая голос:

— Не так уж давно вы подробно объяснили мне, что я с самого рождения был отщепенцем и грешником. Но высшие инстанции считают иначе, они убеждены, что я являюсь образцом безупречного поведения. Да-да, одним из тех, кого церкводарство жалует саном духовного пастыря. Я знаю, что всегда и до этого признания моего высокого морального уровня вел себя соответственно! А это значит, что вы всегда были и остаетесь лишь низким, завистливым, злобным чиреем с птичьими мозгами, вскочившим на заднице церкводарства, который необходимо выдавить, пока он не лопнул и не забрызгал всех своей скверной!

Хэл остановился, чтобы перевести дыхание, сердце, казалось, сейчас выскочит из груди. Сквозь туман ярости, застилавший ему глаза, он увидел, что Порнсен в ужасе пятится от него, вытянув руки — то ли пытаясь успокоить Хэла, то ли пытаясь защититься от него.

— Хэл Ярроу! Хэл Ярроу! Приди в себя! О Предтеча, до чего же он меня ненавидит! А я-то все эти годы думал, что ты любишь меня, своего возлюбленного иоаха… А ты, оказывается, ненавидишь меня. Но за что?

Ярость отпустила Хэла. Взгляд его прояснился.

— Вы что, говорите это всерьез?

— Конечно! Да я и помыслить не мог о подобной неблагодарности. Все, что я когда-либо делал для тебя, служило для твоей же пользы. Каждый раз, наказывая тебя, я разбивал себе сердце. Но я укреплял себя мыслью, что делаю это ради тебя…

Хэл неожиданно расхохотался и смеялся все время, пока Порнсен улепетывал по лестнице вверх и не исчез на верхнем этаже, бросив на прощание ошалелый взгляд. Смех прекратился так же внезапно, как и начался, и Хэл, как-то сразу ослабев, прислонился спиной к дверям, чтобы не упасть. Невероятно! Всю свою жизнь он считал, что Порнсен тоже ненавидит его, видя в нем неестественного урода, оскорбление природы. И что, наказывая и унижая своего подопечного, он получает удовольствие. А оказывается, что…

Хэл потряс головой, чтобы привести мысли в порядок. Да нет, все он врал, этот старикашка — просто перепугался до смерти, вот и искал себе оправдание!

Он отклеился от двери, открыл ее и вошел. Снова и снова он возвращался к мысли, что храбростью так себя вести с Порнсеном обязан появлению в его жизни Жанет. Без нее он так и остался бы обидчивым, дрожащим от страха кроликом. Несколько часов с нею смогли расшатать то, что вколачивалось в него годами жесточайшей дисциплины.

Он включил свет в гостиной, заглянул в столовую и увидел, что дверь в кухню прикрыта, но оттуда доносился звон кастрюль. Хэл глубоко вдохнул запахи, струящиеся по квартире.

О! Бифштексы!

Но тут же его радость сменилась яростью: он же велел ей прятаться до его прихода! А если бы с ним вошел очкец или уззит?

Хэл рванул кухонную дверь, и она с визгом отъехала. Жанет стояла спиной, но на первый же звук резко обернулась, обмерла, выронила лопаточку и инстинктивно прикрыла рукой рот, чтобы не вскрикнуть.

Злые слова, которые Хэл приготовил, умерли у него на губах — Сигмен упаси! — а то опять расплачется.

— Maw tyuh![17] Как ты меня напугал!

Он что-то проворчал себе под нос и подошел к ней, попутно поднимая крышки кастрюль.

— Я жила такой жизнью, — виноватым дрожащим голосом сказала она, — что всегда надо было быть настороже, чтобы меня не поймали. Вот и вздрагиваю от любого резкого звука.

— Как эти хитрые жуки обвели меня вокруг пальца! А я-то считал их вежливыми и добрыми.

Жанет искоса посмотрела на него. Она уже пришла в себя, и алые губы раздвинулись в улыбке.

— Да нет, они не такие уж плохие. Ко мне они были добры и давали мне все, что я хотела, кроме свободы. Они боялись, что я смогу найти дорогу домой, к сестрам.

— А им что за дело?

— Они опасались, что где-то в джунглях могут быть еще мужчины и я могу от них нарожать детей. Они панически боятся того, что наш вид снова расплодится и войдет в прежнюю силу. Потому что тогда война будет неизбежна. А они не любят войн.

— Да, они странные создания, — уже мягче сказал Хэл. — Но что можно ожидать от тех, кто не ведает верносущности, открытой нам Предтечей? Да к тому же они ближе к насекомым, чем к людям.

— А что, принадлежность к человеческому роду сразу ставит тебя выше их? — довольно резко бросила она.

— Все Божии создания имеют свое место в Мироздании. Каждому отведено свое особое. И лишь человеку место повсюду и во всех временах. Он один имеет право занять любое пространство в космосе и двигаться во времени куда ему угодно. И если у него есть необходимость выжить какое-нибудь существо из того места или времени, которое ему понадобилось для осуществления своих великих целей, он так и поступит. И это будет его правом.

— Цитата из Предтечи?

— Да.

— Ну, может, он и прав. Все может быть. Только что такое человек? Существо, наделенное сознанием. Но и жуки наделены сознанием. Таким образом, и очкеца тоже можно назвать человеком.

— Шиб. Давай не будем спорить. А то мы совсем забыли про ужин.

— Но я и не собираюсь спорить, — она улыбнулась, — потому что сейчас, когда мы сядем за стол, тебе нужно будет решить, умею я готовить или нет. А этот вопрос решается не путем дискуссий.

Она принялась хлопотать, накрывая на стол, Хэл помогал ей. Наконец, когда все было готово, оба чинно уселись друг против друга, и Хэл, соединив руки, возложил их на стол, склонил голову и произнес вслух молитву:

— Исаак Сигмен, Предтеча, да верносущным будет имя твое, благодарим тебя за то, что ты сделал возможным наше благословенное настоящее. Благодарим тебя за пищу, реализованную тобой из ее потенциала и дарованную нам. Мы знаем и верим, что ты сразишь Противотечу, пресечешь все его мерзкие посягательства на прошлое и этим изменишь наше настоящее. Сделай же наше, мироздание устойчивым и верно-сущным, не подверженным капризам времени. Мы, собравшиеся за этим столом, от души благодарим тебя. И да будет так. На все воля твоя.

Он поднял голову и взглянул на Жанет — она смотрела на него во все глаза. Повинуясь внезапному импульсу, он сказал:

— Ты тоже можешь помолиться, если хочешь.

— А вдруг тебе моя молитва покажется многоложной?

— Да, пожалуй, — растерялся Хэл. — Я сам не знаю, как у меня вырвалось такое предложение. Конечно же, я никогда бы не предложил помолиться израильтянину или, скажем, банту… Правда, я никогда не ел ни с кем из них за одним столом. Но ты… ты — другое дело. Ну, может, потому, что ты не относишься ни к одному известному мне народу. Я… я и правда не знаю.

— Спасибо, — ответила она и, описав указательным пальцем правой руки в воздухе треугольник, произнесла куда-то вверх: — Мы благодарим тебя, Великая Мать.

Хэл с трудом подавил в себе странное чувство неприязни, возникшей от такой многоложности, и, чтобы скрыть его, полез в ящик под столом и достал оттуда две широкополые шляпы с длинными вуалями. Одну он надел на себя, вторую протянул Жанет.

— Зачем это? — удивилась она.

— Чтобы не видеть друг друга в процессе поглощения пищи, — раздраженно сказал он. — Это очень удобно: между лицом и вуалью достаточно места, чтобы пронести вилку или ложку. Это называется столовый убор.

— Но для чего все это?

— Я же сказал тебе, он прячет наши лица во время еды.

— Ты что, хочешь сказать, что не можешь смотреть на то, как я ем? Может, тебя еще тошнит от этого?! — Ей передалось его раздражение.

— Естественно.

— Естественно?! Да что в этом естественного?

— Но ведь поедание… уф!., ну, оно выглядит слишком животно.

— И вы всегда так делали? Или только тогда, когда поняли, что вы не животные?

— Нет. До прихода Предтечи мой народ ел с нагими лицами, не ведая стыда. Но он не ведал тогда и верносущности.

— А израильтяне и банту тоже прячут свои лица во время еды?

— Нет.

Жанет поднялась из-за стола:

— Извини, но я не смогу есть с этой штукой на голове. Мне будет стыдно.

— Но я… Как ты не понимаешь? — дрожащим голосом взмолился он. — Если я буду есть в твоем присутствии без убора, меня… меня может вырвать.

Она что-то сказала на языке, которого он не знал, но по интонации он понял, что это ругательство.

— Ну извини меня, — пошел он на попятную. — Но так есть. Так должно быть.

Она тихо опустилась на свой стул и молча натянула на голову убор.

— Ну хорошо, Хэл. Но мы обязательно поговорим об этом позже. У меня такое чувство, что это разделяет нас с тобой. А в том хорошем, что дарит нам жизнь, не должно быть никакого разделения.

— Только, пожалуйста, старайся не издавать во время еды никаких звуков. И если захочешь что-нибудь сказать, прежде тщательно разжуй пищу и проглоти ее. Не затыкать же мне уши на время еды.

— Я сделаю все, чтобы тебя не вырвало, — мрачно пообещала она. — Можно только еще один вопрос? А как вам удается переносить ваших детей за едой?

— Они никогда не едят вместе со взрослыми. Единственные взрослые за столом — их иоахи. А они умеют быстро обучать правильному поведению.

— Ага.

Дальше ужин шел в полном молчании, лишь иногда напряженную тишину нарушало звяканье ложек о тарелки. Наконец Хэл, покончив с едой, снял свой убор.

— Ах, Жанет! Ты — редкостный повар! Ты так все приготовила, что я чуть было не впал в грех чревоугодия. А твой суп — вкуснее я не ел в жизни! Твой хлеб — просто деликатес, салат — шедевр, а бифштекс вообще выше всяких похвал!

Жанет едва притронулась к еде. И все же она улыбалась.

— Это мои тетки меня научили. У моего народа девочка с детства учится всему тому, что может доставить удовольствие мужчине. Всему абсолютно.

У Хэла вырвался нервный смешок, и, чтобы скрыть свою неуверенность, он закурил. Жанет тут же попросила у него сигарету.

— Раз я вся горю, от меня может пойти немножко дыма, — хихикнула она.

Хэл не очень понял, что она имеет в виду, но на всякий случай рассмеялся, чтобы показать ей, что не сердится за инцидент со столовыми уборами.

Жанет прикурила, вдохнула дым, раскашлялась и опрометью бросилась вон. Она вернулась из кухни со слезами на глазах, но тут же мужественно повторила свою попытку. А в скором времени она уже дымила, как заядлая курильщица.

— У тебя очень высокая приспосабливаемость ко всему, — заметил Хэл. — Ты очень; быстро обучаешься. Вот ты копируешь мои движения, мою манеру говорить… А ты знаешь, что твое американское произношение уже не хуже моего?

— Мне стоит показать что-нибудь один раз, и повторять уже не придется. Нет, я не претендую на то, что у меня высокий интеллект, скорее это, как ты отметил, инстинктивный талант имитатора. Что, конечно, не означает, что я не способна на то, чтобы придумать что-нибудь новенькое.

Хэл слушал ее непринужденную болтовню о ее жизни с отцом, сестрами и тетками и думал, что она уже забыла обиду на столовые уборы. Его радовало то, что она не будет таить ее в сердце, чтобы высказать в самый неподходящий момент. Он любовался ею: когда она смеялась, ее брови поднимались вверх — две темные полоски, расходящиеся от переносицы почти под прямым углом, затем резко устремляющиеся вниз к внешним углам глаз и заканчивающиеся маленькими пикантными крючками.

Хэл перебил ее, спросив, не была ли форма бровей передана ей по наследству от народа, к которому принадлежала ее мать. Но она рассмеялась и сказала, что это точная копия бровей ее отца-землянина.

Ее смех был тихим и музыкальным. Он не действовал на нервы, как смех Мэри. Почти убаюканный им, Хэл расслабился и чувствовал себя абсолютно счастливым. И всякий раз, когда мысль о том, чем может закончиться этот вечер, спускала его с небес, тут же раздавалось какое-нибудь забавное замечание Жанет, и он снова возвращался в прежнее благодушное состояние. Казалось, она была способна в одно мгновение почувствовать, в чем он в данный момент нуждается: печали рядом с ней рассеивались, а радость умножалась.

Проблаженствовав с час, Хэл поднялся и направился на кухню. Проходя мимо Жанет, он вдруг обнаружил, что его рука сама потянулась к ней и зарылась в ее пышные густые волосы. Девушка подняла лицо и закрыла глаза, словно приглашая поцеловать ее. Но вот этого-то он почему-то сделать не смог. Да, он хотел этого. Но переломить себя и отважиться на первый шаг пока что было выше его сил.

— Тарелки надо помыть, — сказал он. — Чтобы какой-нибудь случайный гость не заметил, что стол был накрыт на двоих. Да и вот еще что: нужно прятать сигареты и тщательно проветривать комнаты. Раз уж я сподобился Метра, я вроде как должен отказаться от такой многоложной привычки, как курение.

Если Жанет и была разочарована, то она этого никак не показала и тут же занялась уборкой. Хэл курил и продумывал, где ему достать столько женьшеневого табака. Ей так понравились эти сигареты, что у него и мысли не было убедить ее бросить курить. Один из членов экипажа, с которым у него хорошие отношения, не курит, но получает свой табачный рацион и потом распродает его команде. Что ж, можно использовать какого-нибудь очкеца в качестве посредника, того же Фобо, например… Но прежде все нужно тщательно продумать, чтобы исключить малейший риск.

Хэл вздохнул: Жанет рядом — это изумительно, но ведь она уже начинает влиять на его жизнь и создавать проблемы. Вот, пожалуйста, он уже планирует уголовное преступление, словно для него это обычнейшее дело.

Жанет закончила уборку и остановилась перед ним с сияющими глазами:

— А теперь, Хэл, maw namoo[18], если у нас найдется чего-нибудь выпить, мы проведем потрясающий вечер!

Он вскочил.

— Извини меня, я забыл, что ты не умеешь варить кофе.

— Нет-нет. Я имела в виду ликер или какой-нибудь другой алкоголь, а вовсе не кофе.

— Алкоголь? Великий Сигмен! Девочка, мы не пьем опьяняющих напитков! Это одно из самых омерзительных…

Взглянув на нее, он поперхнулся — похоже, она опять обиделась. Но ведь, в конце концов, она не виновата: она пришла из другого мира, с другой культурой. Она даже, строго говоря, была не совсем человеком.

— Ну, прости меня, — вздохнул он, — это у нас запрещено религией.

Но ее глаза все равно продолжали наполняться слезами. Плечи задрожали. Она прижала его ладони к своему лицу и, уткнувшись в них, тихо заплакала.

— Ты не сможешь этого понять. Но мне это нужно. Мне это необходимо.

— То есть как? Что необходимо?

— Пока меня держали в заключении, — всхлипывая, забормотала она, — у меня там было так мало развлечений и занятий… И мои тюремщики давали мне ликер, чтобы я меньше тосковала по дому. Да и время так шло быстрее.

И прежде чем я поняла это, я уже стала ал… ал… алкоголичкой.

Хэл сжал кулаки и зарычал:

— Ах, эти жучьи дети!

— Теперь ты сам видишь, что мне просто необходимо выпить. Мне сразу станет лучше. Потом, позже, я попытаюсь преодолеть это. Я знаю, я смогу, если ты мне поможешь. Но сейчас, поверь, мне очень-очень нужно…

— Но… — он развел руками, — где же я тебе сейчас достану выпивку?

У него засосало под ложечкой при одной мысли, что ему придется где-то торговаться из-за бутылки из-под полы. Но… Он взглянул на ее заплаканное лицо… Если ей так уже необходимо, он должен сделать все, чтобы ей помочь.

— А может быть, у Фобо что-нибудь найдется? — спросила она.

— Но ведь Фобо был одним из тех, кто тебя тогда поймал. И если я так вдруг заявлюсь к нему и попрошу бутылку чего-нибудь такого, он может что-то заподозрить.

— Но он может подумать, что это для тебя.

— Ладно, — мрачно сказал он, внутренне коря себя за свой похоронный тон: ведь она ни в чем не виновата, ее нужно ободрить, поддержать… Но он ничего не мог с собой поделать. — Пойми, меня ужасает сама мысль о том, что кто-то может подумать, будто я пью. Даже если это будет только очкец.

Она прильнула к нему, словно пытаясь слиться с ним в одно, и ее губы нежно прижались к его губам. Это длилось целую минуту, пока он почти силой не оторвался от нее.

— Ну как я могу оставить тебя? — прошептал он. — Разве ты не можешь хотя бы один день потерпеть? Только сегодня? А завтра я принесу тебе что-нибудь.

— Maw namoo, — она выглядела совсем несчастной, — я очень бы хотела обойтись. Как бы я об этом мечтала! Но — нет. Пока не могу. Поверь мне.

— Я верю тебе.

Он отпустил ее и, понурившись, словно на плечи его легла огромная тяжесть, пошел в прихожую и достал из шкафа плащ и ночемаску Весь вечер испорчен. Он будет не в состоянии находиться рядом с ней, если из ее рта будет идти запах алкоголя. А она, конечно, удивится, почему он так холоден с ней, и у него не хватит духу признаться, что его от всего этого тошнит. Ведь это может ранить ее. Ей и так нелегко. Хотя, если он откажет ей в объяснении, это может ранить ее не меньше.

Прежде чем он вышел, она еще раз поцеловала его в мрачно сжатые губы.

— Только постарайся поскорее вернуться. Я буду тебя ждать. Очень.

— Ага.