Две недели спустя Хэл сдержал свое слово. Блеснув в ярком свете луны, игловидный кораблик сделал круг над развалинами беломраморного дворца и опустился на площадь. Хэл огляделся: перед ним раскинулся город — молчаливый, выбеленный лунным светом. Кубы, пирамиды, конусы, цилиндры, статуи — словно игрушки, разбросанные ребенком-великаном, который, заигравшись, заснул. И заснул навеки.

Хэл вышел из шлюпки и шагнул под гигантскую арку. Луч фонарика пронзил еще больше сгустившуюся тьму. Он звал, и голос его возвращался к нему эхом, отражаясь от стен и потолка.

— Жанет! Sah mfa. Fo tami, Хэл Ярроу. Жанет! Ou en tu? Это я. Твой друг. Где ты?

Он спустился по широченной — в пятнадцать метров — лестнице вниз в королевскую усыпальницу. Луч скользил по ступенькам, стенам, потолку, опять по ступенькам, пока не осветил черно-белую фигурку девушки.

— Хэл! — воскликнула она. — О, благодарю тебя, Великая Мать Камней! Я ждала каждую ночь. И я знала, что ты придешь.

На ее длинных ресницах дрожали слезинки, алые губы трепетали — было видно, что она изо всех сил старается удержаться от рыданий. Хэлу очень хотелось ее обнять и успокоить, но все его воспитание восставало против того, чтобы даже смотреть на раздетую женщину, а уж заключать такую в объятия!.. Немыслимо! Никогда в жизни! По крайней мере, так он думал в эту минуту.

А уже в следующую она скользнула к нему и, словно ища защиты, прижалась щекой к его груди. Он и опомниться не успел, как его руки лежали у нее на талии. Он судорожно прижал ее к груди и почувствовал, как в пах ударила горячая волна. Это остудило ему голову. Хэл отстранился от девушки и выдавил:

— Поговорим позже. У нас нет времени. Идем.

Она молча последовала за ним, но, подойдя к шлюпке, остановилась. Он нетерпеливым жестом пригласил ее войти.

— Ты подумаешь, что я струсила, — замялась она, — но… но я никогда еще не летала. Покинуть землю…

Он ошеломленно уставился на нее, но ему некогда было разбираться в душевных переживаниях человека, абсолютно не подготовленного к полетам по воздуху.

— Залезай! — рявкнул он.

Жанет покорно, больше не споря, забралась в кабину и села в кресло второго пилота, но было видно, как она дрожит и оглядывает всю эту незнакомую ей аппаратуру своими огромными карими глазами скорее с испугом, чем с интересом.

Хэл взглянул на часы:

— Десять минут на то, чтобы добраться до моей городской квартиры, минута на то, чтобы высадить и спрятать тебя там, полминуты, чтобы вернуться на корабль, затем еще пятнадцать минут на мой рапорт о разведывательном полете и тридцать секунд на возвращение домой. Сойдет.

Он засмеялся.

— Я мог бы прилететь сюда уже два дня назад, но не было ни одной свободной шлюпки. Тогда я притворился, что забыл дома суперважные записи, и взял один из корабликов с ручным управлением, которые используются для разведки за городом. Но мне и в жизни бы никто этого не позволил, если бы не вот это, — он с гордостью коснулся большого золотого нагрудного знака с выбитой на нем древнееврейской «Л». — Это означает, что я один из избранных. Я сподобился Метра.

Жанет, уже почти справившаяся со своими страхами, наконец посмотрела на него и, увидев его лицо в свете разноцветных огоньков приборной панели, не сдержала крика:

— Хэл Ярроу! Что они с тобой сделали?

Вокруг глаз у него были темные круги, щеки ввалились, лоб обметала сыпь, и на бледной коже горели семь тонких шрамов.

— Все говорили, что я сошел с ума, — хмыкнул он. — Что я сую голову в львиную пасть. Но моя голова осталась цела, ее не откусили. Вместо этого я сам прикусил льву язык.

— О чем ты?

— Слушай. Не кажется ли тебе странным, что сегодня Порнсен не дышит мне в затылок своей смрадной пастью? Нет? Ну да, откуда тебе знать наши дела. У меня был только один способ перебраться с корабля в городскую квартиру. В квартиру, где я живу один, без иоаха, следящего за каждым моим шагом. Чтобы было куда привезти тебя. Ведь я же не мог оставить тебя одну в этом страшном лесу!

Ее палец тихонько гладил шрам, идущий к уголку рта. Раньше он уклонился бы от подобной ласки, потому что не терпел физического контакта с кем бы то ни было. Но сейчас он и не подумал отстраняться.

— Хэл, — прошептала она. — Maw sheh[10].

Тепло волной растеклось по его телу. «Мой дорогой». А почему бы и нет?

Преодолевая опьянение от ее прикосновения, он продолжил:

— Да, у меня был только один способ: добровольно пройти испытание Метром.

— Wuh Met? ’Es’ase’asah?[11]

— Это единственное, что может освободить тебя от постоянного преследования иоаха. Один раз сподобившись Метра, ты считаешься впредь непорочным, выше всяких подозрений. По крайней мере в теории.

Моя петиция застала наших иерархов врасплох. Они и помыслить не могли, что кто-нибудь из ученых (не говоря уж обо мне) решится на это добровольно. Уриэлиты и уззиты отваживаются на это, чтобы продвинуться по служебной лестнице в иерархи…

— Уриэлиты? Уззиты?

— Если использовать древнюю терминологию, это наши священники и копы. Предтеча заменил эти названия на имена ангелов из Талмуда. Это было сделано из религиозно-государственных соображений. Поняла?

— Нет.

— Ну ладно, объясню как-нибудь потом. В любом случае добровольно на это идут только самые фанатичные сигмениты. Все остальные — по принуждению; объясню почему чуть попозже. Иерархи отнеслись к моему прошению весьма кисло, но по закону они не имели права мне отказывать. К тому же им здесь уже наскучило, и они решили, что это шанс поразвлечься — на их мрачный манер. — Он нахмурился, вспоминая. — На следующий день мне было приказано явиться в психолабораторию к 23.00 к. в. (по корабельному времени то есть). Я выждал, когда Порнсен куда-то отлучился, и достал из своего чемодана бутылку с надписью: «Пища Пророка». Вообще-то в ней должен был бы находиться порошок, в состав которого входит пейот (это такой наркотик, некогда использовавшийся индейскими знахарями).

— Kfe?[12]

— Да слушай. Ты пойми главное: «Пищу Пророка» принимают во время ритуала Очищения. Это когда на двое суток запираешься в келье, постишься, молишься, бичуешь себя электрокнутом и любуешься галлюцинациями, которые у тебя появляются от голода и «Пищи Пророка». Что-то вроде субъективного путешествия во времени.

— Kfe?

— Не перебивай меня своим бесконечным чтоканьем. У меня нет сейчас времени, чтобы рассказать тебе всего Сигмена. Лично у меня ушло десять лет на то, чтобы освоить даннологию, и даже после этого у меня осталось немало вопросов. Но я не рискнул их задавать — могли подумать, что я сомневаюсь. Ладно, об этом потом. Короче говоря, в моей бутылке была не обычная «Пища Пророка», а мой собственный состав, который я приготовил втайне от всех незадолго до того, как улетел с Земли. Вот в этом-то порошочке и крылась причина, почему я так смело пошел на испытание. Хотя сказать, что я пошел смело, честно говоря, у меня поджилки тряслись. Уж поверь мне.

— Я верю. Ты смелый. Ты сумел преодолеть свой страх.

Хэл почувствовал, что краснеет: первый раз в жизни ему сделали комплимент.

— Где-то за месяц до того, как началась экспедиция на Этаоз, я отметил в одном из научных журналов сообщение о том, что синтезирован новый наркотик — как лекарство от марсианской чесотки. Но у этой заметки было примечание, которое меня очень заинтересовало. Оно, видишь ли, было напечатано на иврите и самыми меленькими буковками, что означало, что автор заметки осознавал его секретность.

— Pookfe?[13]

— Почему? Да потому, что оно было напечатано на иврите, чтобы его не понял никто, кроме специалистов. Это было мерой предосторожности, потому что если такой секрет станет широко известным.

Короче, в этом примечании было открыто сказано, что человек, болеющий марсианской чесоткой, приобретает временный иммунитет к воздействию гипноисповедника. И что уриэлиты должны особо проследить за тем, чтобы кандидат на испытание Метром был абсолютно здоров.

— Я не понимаю тебя, — призналась она.

— Я буду говорить медленнее. Гипноисповедник — это наиболее широко используемый у нас наркотик, заставляющий говорить только правду. В этой статье был определенный подтекст: в самом начале ее говорилось, что марсианской чесоткой можно заразиться искусственно (конечно, в чисто научных целях) при помощи другого наркотика, название которого не упоминалось. Но мне не понадобилось много времени, чтобы найти его название в других статьях, посвященных этой теме. И я подумал, что если естественная чесотка делает человека иммунным к гипноисповеднику, то почему этого не может сделать вызванная искусственным путем?

Сказано — сделано. Я заготовил ряд вопросов, содержащих сведения о моей личной жизни, зарядил их в психотестер, ввел себе наркотик, вызывающий чесотку, потом ввел себе гипноисповедник и поклялся себе, что буду врать тестеру напропалую. И я смог врать, сколько влезет, даже накачавшись гипноисповедником по самую макушку.

— Какой же ты умный, что смог все это придумать, — промурлыкала она.

Потом она прикоснулась к его бицепсу, и Хэл его тут же напряг. Пускай это было тщеславием, но ему хотелось, чтобы она думала, что он еще и сильный.

— Да, ерунда, — небрежно бросил он. — Это и слепой был увидел. Я не удивился бы, если бы узнал, что уззиты арестовали этого химика и отдали приказ использовать при допросах другие наркотики. Но даже если они это и сделали, то со мной они опоздали. Наш корабль успел уйти в космос, и мы пока недостижимы для их новых указов.

Но первый день испытания не сулил вообще ничего, о чем стоило бы беспокоиться. Я прошел двенадцатичасовой письменный и устный экзамен по сериализму (это теория времени по Данне, усовершенствованная Сигменом). Да вся моя жизнь до этого была сплошным экзаменом на эту тему, так что ответить на все вопросы было очень просто, под конец мне стало даже скучно.

На следующий день я встал очень рано, вымылся и съел немного того, что они считали «Пищей Пророка». В этом заключался весь мой завтрак, а потом я пошел в келью на ритуал Очищения. Там я в полном одиночестве провалялся двое суток на койке, лишь время от времени глотая новые порции моего «ПП», запивая их водой и периодически нажимая кнопку электробичевателя. Чем больше себя лупишь, тем выше к тебе доверие.

Никаких видений у меня не было. Я просто отключался, потому что действительно был болен чесоткой. Но если бы у кого-нибудь возникли подозрения по поводу моей сыпи, я сказал бы, что это аллергия на «ПП». У некоторых это бывает.

Хэл посмотрел вниз: лес, словно заиндевевший в лунном свете, и редкие квадратики света маленьких ферм. А впереди — гряда высоких холмов, за которыми прятался Сиддо.

— Ну и вот, — продолжил он, машинально говоря быстрее, потому что холмы быстро приближались. — Когда мое «очищение» подошло к концу, я встал, оделся, съел ритуальный обед из саранчи с медом…

— Фу!

— Ну, саранча не так уж и плоха, особенно если к ней привык с детства.

— Саранча-то мне нравится, я ела ее много раз. Но меня замутило при одной мысли об ее сочетании с медом.

Он пожал плечами, а потом сказал:

— Пора выключать свет в кабине. Тебе придется лечь на пол и надеть плащ и ночемаску, чтобы, если кто тебя и увидит, тебя приняли за очкеца.

Жанет послушно соскользнула с сиденья и наклонилась, чтобы надеть плащ. Прежде чем выключить свет, он не смог удержаться от того, чтобы бросить быстрый взгляд на ее соблазнительную грудь: соски были такими же алыми, как и губы. И хотя он тут же отвернулся, но все, что он увидел мельком, запечатлелось в его сознании с фотографической точностью. Он почувствовал, как его захлестывает желание, и уже знал, что скоро испытает чувство стыда и острого раскаяния. Чтобы скрыть неловкость, он снова заговорил:

— Потом в келью вошел архиуриэлит сандальфон Макнефф, а за ним вся свора теологов и даннологов: психонервические параллелеисты, субстратомисты, проникаторы, хронотрописты, псевдотемпоралисты и космообозреватели.

Они усадили меня на стул, установленный в фокусе модулятора магнетического детектора. Потом ввели мне в вену гипноисповедник, выключили весь свет и стали нараспев читать молитвы и главы из «Западного Талмуда» и «Исправленного Писания». Затем из элохиметра сфокусировали луч…

— ’Es’ase’asah?[14]

— Элохим — это Бог на иврите. А метр — вроде этого, — он указал на один из множества циферблатов на панели. — Только элохиметр круглый и очень большой — у него стрелка величиной с мою руку. На циферблате по кругу расположены, древнееврейские буквы, и во время испытания она прыгает вверх и вниз, оценивая степень непорочности испытуемого.

Большинство людей понятия не имеют, что значат все эти буквы, но я-то — козл. У меня был доступ к книгам, где все это подробно описывается.

— И ты знал, что нужно отвечать, nespfa?

— Fi. Но это не спасло бы меня от гипноисповедника, уж он-то бы вытащил всю правду наружу, если бы только… если бы только я не был болен марсианской чесоткой.

Он рассмеялся, но как-то безрадостно, словно прокаркал.

— Под этим наркотиком, Жанет, вся грязь и непотребство, которое ты когда-либо совершил, или даже просто подумал: вся твоя ненависть к тем, кто выше тебя; все твои сомнения в доктринах Предтечи — вся эта муть поднимается из глубин твоего подсознания, как мыльная пена на поверхность грязной воды в ванне: такая нежная, легкая и тут же буреющая от грязи.

Но я сидел и смотрел на стрелку, словно глядя в лицо самому Господу, Жанет, — можешь ли ты меня понять? — и лгал ему. Но я не переигрывал, я не притворялся слишком непогрешимым или фанатиком. Я даже признался в некоторых небольших многоложествах. В те моменты стрелка трепетала и возвращалась на несколько делений назад. Но на главные вопросы я отвечал так, как нужно. Потому что для меня это был вопрос жизни или смерти. И я победил.

А потом я рассказал им свои сны — мои субъективные путешествия во времени.

— Soopji’tiw?[15]

— Fi. Любой из нас субъективно путешествует во времени. Но объективно на это способен только Предтеча, его брат-отступник и жена брата.

Я построил свои сны по всем законам архитектуры — добротно и красиво. И главное, по вкусу моих заказчиков. И увенчал все шедевром (или ложью, называй как хочешь) о том, что Предтеча самолично посетит Этаоз и будет беседовать с сандальфоном Макнеффом. И это великое событие должно произойти через год.

— О, Хэл, — выдохнула она, — но зачем ты им это сказал?

— Затем, что теперь, maw sheh, экспедиция затянется на год. Они не смогут отказаться от шанса лицезреть Сигмена во плоти. Так что, как видишь, моя чудовищная ложь обеспечила нам с тобой год спокойной жизни.

— А потом?

— У нас будет время об этом подумать.

— И ты все это сделал ради меня… — проворковала она из темноты под сиденьем.

Хэл не ответил, он был слишком занят тем, чтобы вести шлюпку как можно ниже над крышами. Одна за другой мелькали кучки домов, разделенные парками. Он летел так быстро, что чуть было не проскочил мимо дома Фобо — средневекового трехэтажного замка с амбразурами на башнях, со множеством каменных уродцев и насекомоподобных горгулий, обсевших карнизы и высовывающих свои фантастические головы из различных ниш. Дом стоял особняком.

Жанет надела длинноносую ночемаску. Дверь шлюпки отъехала в сторону, и они побежали по дорожке к дому. Проскочив холл, взлетев на второй этаж, они остановились перед дверями в квартиру Хэла только потому, что он не сразу нашел в кармане ключ. Хэл мог бы заказать замок на корабле, но не очень-то доверял своим, так как с них сталось бы сделать дубликаты ключей. Поэтому замок ему делал жук-столяр, а врезал жук-плотник.

Наконец ключ нашелся, но теперь никак не желал вставляться. Хэл справился и с этим и подтолкнул Жанет к дверям.

— Подожди, Хэл, — сказала она, снимая маску, — а ты ничего не забыл?

— О Предтеча! О чем ты? Это что-то важное?

— Да нет, я просто подумала, — улыбнулась она и прикрыла веки, — что по земному обычаю мужчина должен перенести свою невесту через порог их нового дома на руках. Так рассказывал мне отец.

Его губы задрожали: невеста? А не слишком ли много она себе позволяет? Но у него не было времени на споры, поэтому он, ни слова не сказав, поднял ее на руки и внес в дом. Потом поставил на пол и сказал:

— Вернусь, как только смогу. Если кто-нибудь постучит или попытается войти, спрячься в специальный ящик в шкафу в спальне. И ни одного звука, пока не убедишься, что это я.

Она бросилась к нему на шею и нежно поцеловала:

— Maw sheh, maw gwah, maw fooh[16].

Он смешался, окончательно запутался, не нашелся, что ей ответить, и даже не вернул ее поцелуй. Ведь если он правильно понял, она назвала его ее дорогим, большим и сильным мужчиной. Он не мог поверить в то, что она сказала это всерьез.

Хэл повернулся, чтобы запереть за собой дверь, но все же сделал это не сразу: ему хотелось еще раз взглянуть на белое лицо в нимбе черного капюшона с алой чертой губ, контрастирующей с белизной кожи.

Его трясло. Он чувствовал, что Жанет не сумеет быть сдержанной и холодной супругой, каковой ей надлежит быть по предписанию церкводарства.