Том Микс пришел в себя и пожалел, что не умер.

Он лежал на спине, ощущая пульсирующую боль в затылке и резкую, скручивающую боль в желудке. Лицо, глядевшее на него сверху, было измазано грязью и двоилось, колыхаясь из стороны в сторону. Оно было длинным и худым, с выступающими скулами, смуглым и черноглазым. Угрюмая улыбка обнажала два ряда белых зубов, из которых два передних внизу отсутствовали.

Том застонал. Лицо принадлежало де Фалья, крамеровскому приспешнику, жестокому и беспощадному. А зубы выбил Том собственноручно, когда пытался удрать из этого самого Фидеса. Маловероятно, что ему снова представится возможность повторить подобный подвиг.

Испанец заговорил на прекрасном английском, с еле заметным акцентом:

— Добро пожаловать в Деусволенс!

Микс принужденно улыбнулся:

— Кажется, мне не светит обратный билет?

— Что? — не понял де Фалья.

— Неважно, — сказал Микс. — Ну, так какие же карты ты собираешься мне сдавать?

— Какие б ни были, все примешь, — ответил де Фалья.

— Ты сейчас на коне, тебе и карты в руки.

Том сел и оперся на локоть. Видел он по-прежнему плохо, а от движения его замутило. К сожалению, пища, которую он последний раз ел, давно переварилась. Сухие позывы к рвоте были для него мучительны. От них затылок разболелся еще сильнее.

Де Фалья, похоже, позабавили его слова. Явно позабавили.

— Так-то, мой друг. Как говорят англичане, туфля уже на другой ноге. Хотя у тебя вообще нет обуви.

Он был прав. С Микса сняли все, что было можно. Оглядевшись вокруг, он заметил свою шляпу на одном из крамеровцев, находившемся поблизости, а сапоги — на другом, подальше. На самом деле он видел четверых. Он наверняка получил контузию, и довольно сильную. Что ж, у него были раны и похуже, однако ничего, выжил, да еще здоровее прежнего. Хотя шансов на долгую жизнь у него, похоже, немного.

На земле повсюду валялись тела, неподвижные и безмолвные. Он предположил, что все, кроме легкораненых, были избавлены от страданий. И не из милосердия, но в целях экономии. Нет смысла тратить на них еду.

Кто-то уже выдернул копье из глаза Стаффорда.

— На Реке все еще идет сражение, — проговорил де Фалья. — Но сомневаться, кто победит, уже не приходится.

Том не спрашивал его, кто одерживает верх. Он не собирался доставлять ему такую радость.

Испанец махнул рукой двоим солдатам. Те с обеих сторон подхватили Микса и заставили его идти по равнине, обходя трупы. Когда ноги отказали ему, они поволокли его, но тут же к ним подбежал де Фалья. Он приказал солдатам достать носилки. Собственно говоря, Миксу не надо было даже спрашивать, почему к нему так хорошо относятся. Особого узника — каковым он был полагалось беречь по особым соображениям. Он настолько скверно себя чувствовал и так ослаб, что в ту минуту его совершенно не волновали какие-то особые соображения.

Его понесли туда, где начинались хижины, потом вниз по улице до самого конца и дальше. Его доставили в лагерь для военнопленных. Лагерь занимал огромную территорию, хотя в нем содержалось совсем мало узников. Через распахнутые бревенчатые ворота его внесли за кольцеобразный бревенчатый частокол. Внутри огороженной территории стояла маленькая хижина. Микс находился в замкнутом пространстве внутри замкнутого пространства.

Два солдата, втащив Микса в хижину, проверили, есть ли вода в сосуде из обожженной глины — его питьевой рацион. Заглянули и в ночную вазу, и один из солдат грубо выкрикнул чье-то имя. В хижину вбежал низенький худой мужчина с озабоченным лицом и получил нагоняй за то, что не вылил содержимое горшка. Микс подумал, что он, наверное, действительно особый, если их волнуют даже такие мелочи.

Очевидно, к предыдущему временному обитателю этой хижины не относились с таким повышенным вниманием. Вонь стояла ужасная, хоть проклятая посудина и была прикрыта крышкой.

Прошло семь дней. Миксу стало гораздо лучше, он заметно окреп, хотя и не до конца, временами его беспокоили рецидивы двоящегося зрения. Гулял он только вокруг хижины — вокруг, вокруг, вокруг… Он ел три раза в день, но плохо. Он опознал свой изобильник, который забрали с флагманского корабля люди, взявшие Микса в плен. Но ему отдавали лишь половину того рациона, который предлагал изобильник, и при этом никаких сигарет и спиртных напитков. Все остальное забирали себе стражники. И хотя в последние два года он выкурил лишь пару сигарет, то сейчас страстно желал их. Днем было совсем неплохо, но поздними ночами он мучился от холода и сырости. Но еще больше он мучился от того, что ему не с кем поговорить. Он сидел в тюрьме двенадцать раз, но ему чуть ли не впервые попались такие стражники, которые отказывались перемолвиться с ним хоть одним словом. Миксу даже казалось, что они приберегают все свои злые слова на будущее.

На восьмой день утром Крамер и его победоносные войска возвратились. Из подслушанного разговора стражников Том смог понять, что Новый Альбион, Ормондия и Англия пали. И что там полно всякого добра и женщин, и их хватит на всех, включая даже тех, кто не участвовал во вторжении.

Том подумал, что Крамер слишком рано празднует победу. Ему еще придется иметь дело с Новым Корнуоллом и гуннами. Но, как предположил Микс, поражение крамеровских военно-речных сил заставит их немного умерить свои амбиции.

Остальных пленников — их было около пятидесяти — пригнали с крепостного вала, где они занимались восстановительными работами, обратно в лагерь. Со стороны главных ворот донеслись ликующие крики, дробь барабанов, взвизгивание флейт, приветственные восклицания. Первым в воротах показался Крамер, сидевший в большом кресле, которое несли четыре человека. Даже на таком расстоянии Микс узнал его жирное тело и поросячье лицо. Толпы людей выкрикивали приветствия и пытались поближе пробиться к нему, но их отшвыривали прочь телохранители. Следом шел его штаб, а за ним, с улыбкой до ушей, первые из возвращавшихся домой солдат.

Кресло осторожно поставили перед «дворцом» Крамера, громадным бревенчатым строением на вершине низкого холма. К Крамеру подошел де Фалья, чтобы поприветствовать того. Затем оба произнесли речь. Микс стоял слишком далеко и потому не расслышал ни одного слова из того, что говорили.

В лагерь привели нескольких раздетых догола пленников, подталкивая их в спины копьями и заставляя идти быстрым шагом. Среди этих грязных, избитых и окровавленных людей был Иешуа. Он сразу сел, привалившись спиной к стене. Голова его поникла, словно Иешуа был глубоко подавлен. Том стал кричать ему, пока кто-то не спросил, кого он зовет. Спросивший прошел через весь лагерь и заговорил с Иешуа. Сначала Том подумал, что Иешуа собирается и дальше не замечать его. Он коротко взглянул на Тома, и голова его снова свесилась на грудь. Но вскоре Иешуа встал, немного неуверенно, и медленно направился к кольцеобразной загородке. Он вглядывался в промежутки между бревнами. Его лицо и тело были покрыты синяками и ссадинами от побоев.

— Где Битнайя? — спросил Том.

Иешуа снова опустил глаза.

— Ее насиловали, когда я последний раз видел ее, — проговорил он глухо. — По очереди. Их там много было, желающих. Она, должно быть, умерла. Когда меня посадили на корабль, она уже не кричала.

Микс махнул рукой, показывая на группу пленниц:

— А эти?

— Крамер сказал, чтобы нескольких оставили в живых… для костра.

Том что-то буркнул про себя.

— Этого-то я и боялся, — сказал он. — Вот почему они не убили меня. Крамер собирается особо посчитаться со мной.

Он не добавил — хотя и подумал, — что Иешуа наверняка тоже попал в разряд «привилегированных». Впрочем, Иешуа, вероятно, знает об этом.

— Если нам затеять свару, то можно вынудить их убить некоторых из нас, — сказал Том. — Если нам очень повезет, мы окажемся в числе «забвенных» покойных.

Иешуа поднял голову. Широко раскрытые глаза горели исступленным огнем.

— Если б только человеку не надо было жить снова! Если б он мог стать прахом навеки, а его тоска и страдания смешались бы с землей, съеденные червями, как и его тело! Но нет! Нет ему спасения! Он вынужден снова жить! Снова и снова! Только Бог может избавить его!

— Бог? — переспросил Том.

— Это просто такая манера говорить. Старым привычкам тяжело умирать.

— Просто сейчас черная полоса, — сказал Том, — но в промежутках между трудными временами живется не так уж плохо. Черт, да я уверен, что люди когда-нибудь прекратят драться между собой. Во всяком случае, почти прекратят. А сейчас смутное время. Мы все еще перевоспитываемся. Слишком многие ведут себя по-прежнему — как на Земле. Но здесь совсем другие обстоятельства! Здесь человека невозможно подчинить. Его нельзя привязать ни к работе, ни к дому, потому что при нем всегда запас пищи, а построить новый дом недолго. На какое-то время его можно сделать рабом, но он или убежит, или убьет себя, или вынудит своих поработителей убить его. И вот он снова жив и здоров, и к тому же на свободе. И у него есть все шансы жить счастливо.

Послушай! Мы сейчас можем заставить тех каналий убить нас, и тогда нам не придется испытать всю ту боль и страдания, которыми Крамер рассчитывает угостить нас. Стражников сейчас здесь нет. Отодвинь засов на воротах и выпусти меня. Как видишь, сам я не могу этого сделать: я не достаю через ворота. Выйдя отсюда, я столкуюсь с остальными, и тогда начнем заварушку.

Поколебавшись, Иешуа ухватился за огромную головку массивного болта и с усилием вытащил его. Микс распахнул тяжелые ворота и вышел из своей тюрьмы в тюрьме. Хотя в самом лагере стражников не было, их было полно на вышках за стенами и на башнях. Они видели, как Том выходит, но не возражали. И Том сделал вывод, что его так или иначе должны были вскоре выпустить из этой клетки. Он просто избавил их от лишних хлопот.

Еще немного, и наступит та минута, когда пленников гуртом погонят из лагеря.

Он подозвал остальных — а их было около шестидесяти.

— Послушайте, бедолаги! Крамер приговорил вас к мучительным пыткам! Он собирается устроить грандиозное представление, римский цирк! И мы все скоро очень здорово пожалеем, что родились на свет, хотя мне думается, вы и так это знаете. Поэтому я предлагаю оставить их в дураках! И самим себя избавить от страданий! И вот что я думаю, мы должны сделать.

Его план показался им чудовищным, главным образом потому, что это было неслыханно. Но зато план предлагал своего рода бегство, о котором никто бы и не подумал, что оно тоже может быть бегством. И, наверное, стоило предпочесть его, нежели просто сидеть здесь и ждать, словно стадо больных овец, когда их поведут на бойню. Усталые глаза пленников немного оживились; их измученные, избитые тела стали распрямляться, наполняясь надеждой.

Против был один только Иешуа.

— Я не могу лишить человека жизни.

Том раздраженно возразил ему:

— Но ведь ты и не будешь этого делать! Здесь значение слова «убить» иное, чем мы знали на Земле. Ты подаришь человеку жизнь! И спасешь его от мучений!

— Вовсе не обязательно отнимать у кого-то жизнь, — вмешался какой-то мужчина. — Он может добровольно стать одним из тех, кто погибнет.

— А ведь и правда, — подхватил Том. — Ну так как, Иешуа, согласен?

— Нет. В этом случае я буду пособником убийства, а значит, убийцей. Даже если убитым буду я сам. Кроме того, это было бы самоубийством, а я не могу убивать себя. К тому же это было бы грехом против… — Он закусил нижнюю губу.

— Послушай, — сказал Том. — У нас нет времени спорить. Стражники уже сгорают от любопытства. Да будет тебе известно, они сейчас ворвутся сюда.

— Тебе ведь этого хочется, — произнес Иешуа.

Том, разозлившись, вскричал:

— Не знаю, что ты натворил на Земле и где тебя там носило, но что бы это ни было и кем бы ты ни был, ты ни капли не изменился! Я слышал, как ты говорил о том, что оставил свою религию, однако ты ведешь себя так, будто не освободился и от малой толики ее! Ты не веришь больше в Бога, однако еще немного, и ты бы сообщил мне о своем нежелании идти против Бога. Ты что, ненормальный?

— Мне кажется, я был ненормальным всю жизнь, — сказал Иешуа. Но есть нечто, чего я делать никогда не буду. То, что идет вразрез с моими принципами, для меня неприемлемо, даже если я больше не верю в Принцип.

К тому времени капитан стражников уже заходился в крике, настоятельно требуя ответить, что они там затевают.

— Забудь о сумасшедшем еврее, — сказала одна женщина. Давайте поскорее покончим с этим делом, пока они не примчались сюда.

— Тогда выстраивайтесь, — распорядился Микс.

Все, кроме Иешуа, встали в два ряда, друг напротив друга. Без Иешуа их оказалось четное число, так что его неучастие ничего не меняло. Напротив Микса стояла черноволосая женщина, которую он смутно помнил по Новому Альбиону. Она была бледной и вся дрожала, но настроена была достаточно решительно.

Приподняв за край ночной горшок, он произнес:

— Загадывай!

Размахнувшись коричневой посудиной, он подбросил ее кверху и стал смотреть, как она вертится в воздухе. К ней были прикованы еще шестьдесят две пары глаз.

— Вверх дном! — громко, но неуверенно выкрикнула женщина.

Горшок, вращаясь, упал. Он приземлился на дно и раскололся пополам.

— Не раздумывай! — крикнул Том. — У нас мало времени, а ты можешь струсить!

Когда Том, шагнув к ней, схватил ее за горло, женщина закрыла глаза. Сначала она стояла, раскинув руки в стороны. Она старалась не оказывать сопротивления, чтобы облегчить Миксу его задачу и чтобы для нее побыстрей все кончилось. Однако жажда жизни оказалась сильнее. Уже через несколько секунд она схватила его за запястья и попыталась оторвать его пальцы от своей шеи. Ее глаза широко раскрылись, словно она умоляла его. Том еще сильнее сдавил ее горло. Изловчившись, она ударила ногой, целясь ему коленом в пах. Он уклонился от удара, хотя и не слишком проворно, и колено попало ему по животу.

— Вот черт, ничего не получается! — проронил он.

Том отпустил ее. Лицо женщины к тому времени посинело, и она тяжело дышала. Он нанес ей удар в подбородок — она упала на землю — и, пока она не успела очнуться, снова стал душить ее. Понадобилось всего несколько секунд — и ее дыхание пресеклось. Для надежности Том не разжимал пальцы чуть дольше.

— Тебе повезло, сестра, — произнес он и встал.

Люди из одного с ним ряда, выигравшие в орлянку или проигравшие — в зависимости от того, кто как на это смотрел, испытывали те же трудности, через которые прошел и он. Хотя второй ряд заранее согласился не сопротивляться тем, кто будет их душить, большинство из них не могли сдержать обещания. Некоторые, вырвавшись, молотили кулаками своих убийц. Кто-то убегал, и его преследовали. Некоторые были уже мертвы, а некоторые пытались в свою очередь задушить своих душителей.

Том взглянул на большие ворота, они распахивались настежь. За ними стояло целое полчище стражников, вооруженных копьями.

— Остановитесь! — взревел он. — Теперь слишком поздно! Нападайте на стражников!

Не теряя времени на то, чтобы убедиться, все ли его услышали, Микс ринулся навстречу первому же копьеносцу и издал пронзительный вопль, чтобы подбодрить себя и побудить стражников к самозащите. Но чего им было бояться безоружного, голого и ослабевшего человека?

Тем не менее ближайшие к нему стражники наставили на него свои копья.

Прекрасно! Он бросится на острия, раскинув руки, и они вопьются ему в живот и грудь.

Но капитан выкрикнул приказ, и стражники перевернули копья. Их древки теперь можно было использовать как дубинки.

И все же он прыгнул, и последнее, что он увидел, был тупой конец копья, который оглушил его.

Придя в себя, Микс ощутил страшную боль в голове, — гораздо сильнее, чем от прежней раны, — причем сразу в двух местах. А еще он снова мучился раздвоением зрения. Он сел и окинул затуманенным взглядом местность. То там, то тут валялись тела пленников. Некоторые были убиты своими же, другие — забиты до смерти стражниками. В грязи лежали три стражника. Один был мертв, двое истекали кровью. Очевидно, кое-кто из пленников вырвал у стражников копья и перед смертью успел хоть немного поквитаться с ними.

В стороне от остальных пленников стоял Иешуа. Закрыв глаза, он шевелил губами. Казалось, он молится, но Микс так не думал.

Оглянувшись, Микс заметил, что в главные ворота входят походным порядком около двадцати копьеносцев. Их возглавлял Крамер. Микс смотрел на низкорослого жирного юношу с темно-каштановыми волосами и поблекшими голубыми глазами, направлявшегося к нему. Его свиноподобное лицо казалось довольным. Еще бы, подумал Микс, да он, наверное, просто счастлив оттого, что Микс и Иешуа не убиты.

Крамер остановился в нескольких шагах от Микса. Он выглядел смехотворно, хотя полагал, очевидно, что производит впечатление величественной фигуры. На нем была дубовая корона, на каждом из семи зубцов которой красовалась круглая бляшка, вырезанная из раковинки двустворчатого моллюска. На верхних веках густым слоем лежали голубые тени — так жеманничали мужчины в его стране, что, по мнению Микса, отдавало гомосексуальным душком. Края его черной накидки из полотенец соединялись на жирной шее огромной брошью из меди, чрезвычайно редкого и дорогого металла. На одном из пухлых пальцев красовалось дубовое кольцо с вделанным в него нешлифованным изумрудом, также редкого в этих краях. Выпиравшее брюхо прикрывал кильт из черного полотенца, ноги были обуты в высокие, по колено, сапоги из черной рыбьей кожи. В правой руке Крамер держал длинную пастушью палку с крюком. Посох был символом того, что его обладатель является покровителем своей паствы, и свидетельствовал, что Крамер был назначен на эту роль Богом.

За Крамером брели двое окровавленных и избитых голых пленников, которых Микс видел впервые. Это были смуглые люди низкого роста, с левантийскими чертами лица.

Микс прищурился. Он ошибся. Одного из двоих он все-таки знал. Это был Маттифая — тот самый маленький человек, который, обознавшись, принял Микса за Иешуа, когда они в первый раз попали в плен к Крамеру.

Крамер указал на Иешуа и заговорил по-английски:

— Эта тот шеловек?

Маттифая разразился бешеным потоком неразборчивых, но явно английских слов. Крамер, развернувшись, левым кулаком ударил его в челюсть. Тот отшатнулся. Крамер обратился к другому пленнику. Тот ответил по-английски с таким же сильным акцентом, что и у Крамера, но его родным языком был явно другой.

А затем он вскричал:

— Иешуа! Рабби?[21] Мы столько лет тебя искали! А теперь ты тоже здесь!

Он расплакался. Раскинув в стороны руки, он пошел к Иешуа.

Стражник стукнул его тупым концом копья по спине, по почкам, и маленький человек, застонав, упал на колени. Его лицо исказилось от боли.

Иешуа, лишь раз взглянув на обоих мужчин, простонал. И сейчас он стоял, не поднимая глаз.

Крамер, хмурясь и что-то сердито бормоча, подступил к Иешуа и, схватив его за длинные волосы, резко дернул, понуждая Иешуа поднять голову.

— Сумасшетший! Антихрист! — закричал он. — Ты мне заплатишш са свои богохульства! Так ше заплатишш, как и тва твоих шокнутых трушка!

Иешуа закрыл глаза, его губы беззвучно шевелились. Крамер наотмашь ударил Иешуа по рту, и голова Иешуа качнулась. Из правого уголка рта Иешуа показалась струйка крови.

— Ковори, мрась! — взвизгнул толстяк. — Ти прафта утверштаешш, что ти есть Христос?

Иешуа открыл глаза и тихо заговорил:

— Я всего лишь утверждаю, что я — человек по имени Иешуа, просто еще один сын человеческий. Если бы этот ваш Христос существовал и был здесь, он бы ужаснулся. Он бы сошел с ума от отчаяния, если б увидел, что случилось на земле с его учением после его смерти.

Крамер, визжа и брызгая слюной, ударил Иешуа по голове своим посохом. Тот упал на колени, а затем рухнул вперед. Голова Иешуа с глухим стуком ударилась об землю. Крамер изо всех сил саданул упавшего человека сапогом по ребрам.

— Отрекись от своих покохульств! Покайся в своих сатанинских преднях! Если ти это стелаешш, то испежишш мноких стратаний в этом мире и сможешш спасти свою душу в пудущем!

Иешуа поднял голову, но заговорил после того, как смог отдышаться.

— Делай со мной что хочешь, гнусный язычник!

— Саткни свой поганый пасть, сумасшетший урот! — Крамер снова ударил его сапогом в бок.

Иешуа охнул и застонал.

Крамер, в развевавшемся за спиной плаще, зашагал к Маттифаю и его товарищу.

— Ви все еще продолжайт считать, что этот ненормальный есть Плагословенный Сын Пожий?

Смуглая кожа у обоих посерела, а их лица, словно слепленные из быстро плавящегося воска, покрылись каплями пота. Оба молчали.

— Отвечайт мне, свиньи! — заорал Крамер.

Он принялся избивать их пастушьим посохом. Они попятились, закрывая голову руками, но стражники схватили их.

Иешуа с трудом поднялся на ноги.

— Он потому так беснуется, что боится, как бы они не сказали правду! — громко проговорил он.

— Какую такую правду? — спросил Микс.

Двоение в глазах все усиливалось. У него было такое чувство, будто его вот-вот стошнит. Микс начинал терять интерес ко всему, кроме самого себя. О Боже, если б только он смог умереть прежде, чем его привяжут к столбу и разожгут костер!

— Я уже слышал подобный вопрос, — сказал Иешуа.

Сначала Микс не понял, о чем тот говорит. Потом его осенило. Иешуа подумал, что он сказал: «Что такое правда?»

Когда Маттифая и его друг потеряли сознание от побоев Крамера, их схватили за ноги и потащили к воротам из лагеря. Головы их мотались, а руки волочились по земле.

Повернувшись, Крамер зашагал к Иешуа. Он занес посох высоко над головой, словно собирался задать Иешуа ту же трепку. Микс от души надеялся, что так оно и будет. Может, в ярости он убьет Иешуа, а значит, избавит его от костра.

Тогда Крамер, естественно, останется в дураках.

Но тут в ворота вбежал запыхавшийся человек, весь в поту, и выкрикнул имя Крамера. Однако лишь через полминуты ему удалось отыскать Крамера. Принесенные новости оказались плохими.

По всей видимости, сюда приближались две флотилии, одна из верховьев Реки, другая — из низовьев; обе внушительных размеров. Государства, расположенные севернее владений Крамера и южнее только что завоеванных им территорий, ощутили настоятельную потребность в совместных действиях против захватчика. К ним присоединились и гунны, жившие как раз напротив. Они наконец-то осознали, что следует объединиться и напасть на Крамера, пока тот сам не двинулся на них.

Крамер побледнел и ударил гонца посохом по голове. Тот упал, не издав ни звука.

Крамер был сильно не в духе. Он одержал победу, но половина его собственной флотилии оказалась при этом выведенной из строя, а численность солдат значительно поубавилась. Он еще долго не сможет ни нападать на кого бы то ни было, ни достойно противостоять вторжению со стороны такого мощного противника.

Крамер был обречен, и он знал это.

Несмотря на страшную боль и мысли об ожидавшем его костре, Микс сумел улыбнуться. Если Крамера поймают, его, несомненно, будут пытать и сожгут заживо. И это было бы только справедливо. Если Крамер на своей шкуре испытает, как пламя лижет живое тело, то, возможно, после воскрешения перестанет так яростно стремиться подвергнуть той же муке других.

Однако Микс сомневался в этом.

Крамер выкрикнул приказания своим генералам и адмиралам подготовиться к вторжению врага. После того как те ушли, он, тяжело дыша, повернулся к Иешуа. Микс окликнул его:

— Крамер! Если Иешуа и в самом деле тот, кем его считают те двое, а им незачем врать, то как же насчет тебя? Ты истязал и убивал ни за что! И этим подверг свою душу серьезнейшей опасности!

Реакция Крамера была именно такой, какой Микс и ожидал.

Визжа от ярости, он бросился на Микса, замахнувшись посохом. Микс увидел, как посох стремительно опускается на него.

Но Крамер, вероятно, так и не нанес удар. Спустя какое-то время Микс пришел в себя, хотя и не совсем. Он находился в вертикальном положении и был привязан к бамбуковому столбу. Ноги его стояли на груде бамбуковых дров и сосновых иголок.

Сквозь застилавший глаза туман он видел, как Крамер поджигает факел. Микс надеялся лишь, что ветер не станет относить дым в сторону. Если дым пойдет столбом, он задохнется и тогда не почувствует пламени под ногами.

Дрова затрещали. Тому не повезло. Ветер относил дым в сторону. Неожиданно он закашлялся. Он посмотрел направо и увидел, словно в тумане, Иешуа, привязанного к другому столбу рядом с ним. С той стороны, откуда дул ветер. Прекрасно, подумал он. Бедняга Иешуа загорится, зато дым от его костра удушит меня прежде, чем загорюсь я.

На него напал мучительный приступ кашля. Он отдавался в разбитой голове неимоверной болью, словно по ней молотили увесистыми кулаками. Зрение постепенно угасало, и скоро Том вообще перестал что-либо различать. Он впадал в забытье.

И откуда-то издалека до него донесся искаженный голос Иешуа, словно над отдаленной горой прогромыхал гром:

— Отец, но ведь они же ведают, что творят!