Чуть-чуть еще, и он почти б был положительнейший тип.

Иван Иваныч —

                                чуть не «вождь»,

дана

         в ладонь

                         вожжа ему.

К нему

              идет

                       бумажный дождь

с припиской —

                             «уважаемый».

В делах умен,

                         в работе —

                                              быстр.

Кичиться —

                        нет привычек.

Он

      добросовестный службист —

не вор,

             не волокитчик.

Велик

             его

                   партийный стаж,

взгляни в билет —

                                   и ахни!

Карманы в ручках,

                                    а уста ж

сахарного сахарней.

На зависть

                     легкость языка,

уверенно

                  и пусто

он,

      взяв путевку из ЭМКА,

бубнит

             под Златоуста.

Поет

          на соловьиный лад,

играет

            слов

                     оправою

«о здравии комсомолят,

о женском равноправии».

И, сняв

               служебные гужи,

узнавши,

                  час который,

домой

            приедет, отслужив,

и…

      опускает шторы.

Распустит

                   он

                        жилет…

                                       и здесь,

– здесь

               частной жизни часики! —

преображается

                            весь

по-третье-мещански.

Чуть-чуть

                   не с декабристов

                                                   род —

хоть предков

                         в рамы рамьте!

Но

      сына

                за уши

                             дерет

за леность в политграмоте.

Орет кухарке,

                          разъярясь,

супом

            усом

                     капая:

«Не суп, а квас,

                             который раз,

пермячка сиволапая!..»

Живешь века,

                          века учась

(гении

             не ро́дятся).

Под граммофон

                               с подругой

                                                    час

под сенью штор

                               фокстротится.

Жена

           с похлебкой из пшена

сокращена

                     за древностью.

Его

       вторая зам-жена

и хороша,

                   и сложена,

и вымучена ревностью.

Елозя

           лапой по ногам,

ероша

            юбок утлость,

он вертит

                  по́д носом наган:

«Ты с кем

                   сегодня

                                 путалась?..»

Пожил,

              и отошел,

                                 и лег,

а ночь

            научит нити…

Попробуйте,

                        под потолок

теперь

            к нему

                         взгляните!

И сразу

              он

                   вскочил и взвыл.

Рассердится

                        и визгнет:

«Не смейте

                     вмешиваться

                                              вы

в интимность

                          частной жизни!»

Мы вовсе

                  не хотим бузить.

Мы кроем

                    быт столетний.

Но, боже…

                     Марксе, упаси

нам

       заниматься сплетней!

Не будем

                  в скважины смотреть

на дрязги

                  в вашей комнате.

У вас

          на дом

                       из суток —

                                            треть,

но знайте

                  и помните:

глядит

             мещанская толпа,

мусолит

                стол и ложе…

Как

        под стекляннейший колпак,

на время

                  жизнь положим.

Идя

        сквозь быт

                             мещанских клик,

с брезгливостью

                               преувеличенной,

мы

      переменим

                            жизни лик,

и общей,

                 и личной.