Пошел я в гости

                               (в те года),

не вспомню имя-отчества,

но собиралось

                            у мадам

культурнейшее общество.

Еда

       и поэтам —

вещь нужная.

И я

       поэтому

сижу

          и ужинаю.

Гляжу,

            культурой поражен,

умильно губки сжав.

Никто

             не режет

                              рыб ножом,

никто

            не ест с ножа.

Поевши,

                 душу веселя,

они

       одной ногой

разделывали

                        вензеля,

увлечены тангой.

Потом

             внимали с мужеством,

упившись

                   разных зелий,

романсы

                 (для замужества!)

двух мадмуазелей.

А после

               пучили живот

утробным

                   низким ржаньем,

слушая,

               кто с кем живет

и у кого

               на содержании.

Графине

                граф

                         дает манто,

сияет

           снег манжет…

Чего еще?

                   Сплошной бонтон.

Сплошное бламанже.

Гостям вослед

                           ушли когда

два

      заспанных лакея,

вызывается

                      к мадам

кухарка Пелагея.

«Пелагея,

                  что такое?

где еще кусок

                           жаркое?!»

Мадам,

              как горилла,

орет,

         от гнева розовая:

«Снова

              суп переварила,

некультурное рыло,

дура стоеросовая!»

Так,

        отдавая дань годам,

поматерив на кухне,

живет

           культурная мадам

и с жиру

                мордой пухнет.

В Париже

                   теперь

                               мадам и родня,

а новый

               советский быт

ведет

          работницу

                              к новым дням

от примусов

                       и от плит.

Культура

                  у нас —

                                не роман да балы,

не те

         танцевальные пары.

Мы будем

                   варить

                                и мыть полы,

но только

                   совсем не для барынь.

Работа

             не знает

                             ни баб, ни мужчин,

ни белый труд

                            и ни черный.

Ткачихе с ткачом

                                 одинаковый чин

на фабрике

                      раскрепощенной.

Вглубь, революция!

                                     Нашей стране

другую

              дорогу

                           давая,

расти

           голова

                        другая

                                    на ней,

осмысленная

                         и трудовая.

Культура

                 новая,

                             здравствуй!

Смотри

               и Москва и Харьков —

в Советах

                   правят государством

крестьянка

                     и кухарка.