Товарищ Иванов —

                                      мужчина крепкий,

в штаты врос

                         покрепше репки.

Сидит

            бессменно

                                 у стула в оправе,

придерживаясь

                              на службе

                                                 следующих правил.

Подходит к телефону —

                                              достоинство складкой.

– Кто спрашивает?

– Товарищ тот! —

И сразу

              рот

                    в улыбке сладкой —

как будто

                  у него

                             не рот, а торт.

Когда

           начальство

                                рассказывает анекдот,

такой,

            от которого

                                   покраснел бы и дуб, —

Иванов смеется,

                                смеется, как никто,

хотя

        от флюса

                          ноет зуб.

Спросишь мнение —

                                        придет в смятеньице,

деликатно

                    отложит

                                    до дня

                                                 до следующего,

а к следующему

                              узнаете

                                            мненьице —

уважаемого

                      товарища заведующего.

Начальство

                      одно

                               смахнут, как пыльцу…

Какое

            ему,

                   Иванову,

                                    дело?

Он служит

                     так же

                                 другому лицу,

его печенке,

                        улыбке,

                                       телу.

Напялит

                 на себя

                               начальственную маску,

начальственные привычки,

$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$начальственный вид.

Начальство ласковое —

                                             и он

                                                     ласков.

Начальство грубое —

                                        и он грубит.

Увидя безобразие,

                                   не протестует впустую.

Протест

                замирает

                                  в зубах тугих.

– Пускай, мол,

                             первыми

                                              другие протестуют.

Что я, в самом деле,

                                      лучше других? —

Тот —

           уволен.

Этот —

              сокращен.

Бессменно

                     одно

                              Ивановье рыльце.

Везде

           и всюду

                          пролезет он,

подмыленный

                            скользким

                                                подхалимским

$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$мыльцем.

Впрочем,

                  написанное

                                         ни для кого не ново —

разве нет

                  у вас

                           такого Иванова?

Кричу

            благим

                         (а не просто) матом,

глядя

          на подобные истории:

– Где я?

                В лонах

                               красных наркоматов

или

       в дооктябрьской консистории?!