В газетах

                 пишут

                              какие-то дяди,

что начал

                  любовно

                                   постукивать дятел.

Скоро

            вид Москвы

                                    скопируют с Ниццы,

цветы создадут

                             по весенним велениям.

Пишут,

              что уже

                             синицы

оглядывают гнезда

                                    с любовным вожделением.

Газеты пишут:

                           дни горячей,

налетели

                 отряды

                               передовых грачей.

И замечает

                      естествоиспытательское око,

что в березах

                         какая-то

                                          циркуляция соков.

А по-моему —

                           дело мрачное:

начинается

                      горячка дачная.

Плюнь,

              если рассказывает

                                                 какой-нибудь шут,

как дачные вечера

                                   милы,

                                               тихи́.

Опишу

хотя б,

             как на даче

                                  выделываю стихи.

Не растрачивая энергию

                                                средь ерундовых

                                                                                трат,

решаю твердо

                          писать с утра.

Но две девицы,

                             и тощи

                                          и рябы́,

заставили идти

                             искать грибы.

Хожу в лесу-с,

на каждой колючке

                                     распинаюсь, как Иисус.

Устав до того,

                          что не ступишь на́ ноги,

принес сыроежку

                                 и две поганки.

Принесши трофей,

еле отделываюсь

                                от упомянутых фей.

С бумажкой

                       лежу на траве я,

и строфы

                  спускаются,

                                         рифмами вея.

Только

             над рифмами стал сопеть,

                                                               и —

меня переезжает

                                кто-то

                                            на велосипеде.

С балкона,

                    куда уселся, мыча,

сбежал

             вовнутрь

                              от футбольного мяча.

Полторы строки намарал —

и пошел

                ловить комара.

Опрокинув чернильницу,

                                                 задув свечу,

подымаюсь,

                       прыгаю,

                                       чуть не лечу.

Поймал,

                и при свете

                                      мерцающих планет

рассматриваю —

                                 хвост малярийный

                                                                     или нет?

Уселся,

              но слово

                               замерло в горле.

На кухне крик:

– Самовар сперли! —

Адамом,

                во всей первородной красе,

бегу

        за жуликами

                                по василькам и росе.

Отступаю

                   от пары

                                  бродячих дворняжек,

заинтересованных

                                   видом

                                              юных ляжек.

Сел

       в меланхолии.

В голову

                ни строчки

                                      не лезет более.

Два.

Ложусь в идиллии.

К трем часам —

                              уснул едва,

а четверть четвертого

                                         уже разбудили.

На луже,

                зажатой

                                берегам в бока,

орет

        целуемая

                          лодочникова дочка…

«Славное море —

                                 священный Байкал,

Славный корабль —

                                       омулевая бочка».