Бесконечные дискуссии и “круглые столы” на тему “грозит ли России фашизм?”, нескончаемый поток статей, а в последние два-три года – и книг на эту тему, похоже, приучили политизированного читателя к мысли о важности и обоснованности вопроса. Тем более, что тема стала излюбленной и в левых, и в буржуазно-либеральных кругах.
Удивительно, что все эти бесконечные дискуссии и печатные обсуждения касаются именно России, хотя структурированные правонационалистические, фашистские силы, например, в Прибалтике или на Западной Украине несравнимо мощнее.
Впечатление такое, что сама эта тема служит делу отвлечения левых от других, более актуальных и важных для левого движения дел.
Полезно напомнить, что еще совсем недавно все было по-другому.
До ельцинского государственного переворота в октябре 1993 г. о "грядущем фашизме" в России писали и говорили в основном немногочисленные "профессиональные антифашисты" из числа буржуазных либералов, делавшие карьеру на раздувании истерии вокруг пресловутой "Памяти". Окружающие, однако, верили в "завтрашнюю победу фашизма" слабо, хотя о "Памяти" читали, слушали и смотрели с интересом – но по тем же самым причинам, по каким читали, слушали и смотрели о коррупции, проституции, наркомании и “исключительно тяжелой жизни” представителей сексуальных меньшинств.
После октября 1993 г. ситуация изменилась. Сначала оппозиция сразу в нескольких газетах, не сговариваясь, выкинула лозунг "Ельцин – это Гитлер сегодня". Желающие могли прочесть даже такие “теоретические” откровения: "Запретив Конституцию, расстреляв в Доме Советов и Останкино народных депутатов и сотни патриотов, вставших на сторону Закона... ельцинская хунта ЗАТМИЛА ВСЕ ЗЛОДЕЯНИЯ ГИТЛЕРОВСКОГО ФАШИЗМА"!
После декабрьских выборов уже пропрезидентская сторона открыла, что "в Россию пришел фашизм" – и занялась усиленной рекламой "фашиста" Жириновского, а заодно и поисками иных "фашистов" по градам и весям. Подразумевалось, что если уйдет Ельцин – придет фашизм. Был даже изобретен термин “коммуно-фашизм” – взамен так и не прижившегося в политическом лексиконе термина “красно-коричневые”.
Между тем, фашизм – это не вообще всякий неприятный тебе политический режим, а фашист – не всякий, кто не разделает твоих политических убеждений. И к власти фашизм приходит по определенным историческим законам и в определенных ситуациях.
История знает всего два способа установления фашистских режимов: во-первых, приход к власти фашистов "на плечах армии", в результате военных переворотов (Испания, Чили, Португалия, Греция), во-вторых, "самостоятельная" победа фашистских движений (Германия, Италия, Австрия). В первом случае дальнейшая фашизация режима объяснялась тем, что фашисты оказывались ЕДИНСТВЕННЫМ ГРАЖДАНСКИМ СОЮЗНИКОМ военных, а также и тем, что у фашистов имелась наготове ИДЕОЛОГИЯ, чего у военных не было, но в чем военный режим – как всякий другой режим – нуждался.
ОБЯЗАТЕЛЬНЫМ условием прихода к власти фашистов был ОСТРЫЙ ПОЛИТИЧЕСКИЙ КРИЗИС, причем, как правило, кризис ЗАТЯНУВШИЙСЯ. Он мог совпасть по времени, а мог и не совпасть с кризисом экономическим (чаще, впрочем, совпадал).
В Чили и Испании фашистские мятежи были порождены революцией – и вспыхнули как раз тогда, когда стала очевидной НЕИЗБЕЖНОСТЬ перехода революции со стадии РЕВОЛЮЦИОННОЙ ДЕМОКРАТИИ на стадию РЕВОЛЮЦИОННОЙ ДИКТАТУРЫ. В Чили такое развитие событий действительно было предотвращено в результате военного переворота. В Испании революция все равно перешла в стадию революционной диктатуры – но лишь потому, что мятежники не смогли победить сразу и понадобилось три года гражданской войны, чтобы франкисты разгромили республиканцев.
Если бы кто-то смог доказать, что в России в последние годы сторонники социалистических идей не потерпели сокрушительное поражение, а, напротив, пришли к власти – тогда можно было бы говорить, что в России сложились условия для победы фашизма по испанскому или чилийскому образцу.
В Италии приход Муссолини к власти также был следствием революционного кризиса. Только, в отличие от Чили и Испании, в Италии революция в 1920 г. так и не произошла. Причем, по известному определению, "революция не произошла не потому, что ей кто-либо преградил путь, а потому, что Всеобщая конфедерация труда ее не захотела". По общему правилу, революционный кризис, не вылившийся в революцию, порождает торжествующую контрреволюцию. В Италии так и случилось. Итальянское государство и итальянская буржуазия, оказавшиеся неспособными самостоятельно противостоять "ужасному большевизму", лихорадочно принялись искать третью силу – и нашли ее в вооруженных отрядах фашистов ("скварди"). Не вспыхнет ли в Италии революция, оставалось неясным до начала 1921 г. – если осенью 1920 г. рабочие захватывали фабрики, то зимой 1920/21 крестьяне захватывали землю. Подавить это движение смогли "правоохранительные органы" и фашисты – подавить, разумеется, силой оружия и только СОВМЕСТНЫМИ усилиями. После этого, собственно, и стало очевидным, что, не поделившись с фашистами властью, традиционные политические институты Италии не могут рассчитывать на самосохранение.
Если возможно привести в сегодняшней России примеры массовых – с оружием в руках – захватов ЧАСТНЫХ фабрик и заводов рабочими и ЧАСТНЫХ земельных угодий безземельными крестьянами-батраками – тогда можно будет сказать, что в России сложились условия для повторения "итальянского сценария".
Наконец, распространенным вариантом прихода к власти фашистов была отдаленная стадия национального революционного процесса – перерастание Директории в Брюмер, бонапартистский переворот (Германия, Австрия, Греция в 30-е гг., Португалия, Венгрия и т.д.). Не всегда в этом случае возникал именно ФАШИСТСКИЙ режим – даже в XX веке есть много примеров режимов ТРАДИЦИОННО БОНАПАРТИСТСКИХ. Многие из них в советской литературе принято именовать "монархо-фашистскими" (в Югославии, Румынии, Болгарии), но вернее было бы назвать их полуфашистскими, протофашистскими или фашизоидными (тем более, что в Польше, например, была республика). Правда, все эти режимы имели тенденцию к последовательной фашизации (не случайно многие из них оказались союзниками "держав Оси" во время II Мировой войны). Другое дело, что история не дала им времени на последовательную самостоятельную фашизацию – начавшаяся II Мировая война перечеркнула обычные схемы политического развития.
Классическими образцами такого рода являются Германия и Австрия. В Германии деградация режима КОНТРРЕВОЛЮЦИОННОЙ ДЕМОКРАТИИ – директориальной Веймарской республики – растянулась по меньшей мере на три года: с 1930-го, с назначения рейхсканцлером Г. Брюнинга (не исключено, впрочем, что последовательный дрейф Веймарской республики к Брюмеру надо отсчитывать, как минимум, с политического кризиса 1923 г., а то и с "белого террора" в Рурской области в 1920-м). На каждой стадии деградации – назначение Брюнинга канцлером через голову "веймарских партий", в результате сговора Гинденбурга с рейхсвером (март 1930 г.); разгон Брюнингом рейхстага (июль 1930 г.); смещение Брюнинга и замена его фон Папеном – опять же путем закулисного сговора (май 1932 г.); роспуск фон Папеном рейхстага, легализация СА, а затем и государственный переворот в Пруссии (отстранение от власти прусского социал-демократического правительства); наконец, назначение 2 декабря 1932 г. рейхсканцлером фон Шлейхера (как представителя НЕ ПАРЛАМЕНТСКИХ ПАРТИЙ, А РЕЙХСВЕРА) – Веймарская республика все больше теряла характерные черты директориального режима и все откровеннее приближалась к фашизму.
Аналогично обстояло дело и в Австрии. Директориальный характер установленного в Австрии в 1922 г. режима "Женевской санации" совершенно очевиден. И явная деградация этого режима началась с 1927 г., со знаменитой Венской трагедии 15 июля, если не с позорной капитуляции социал-демократов перед фашистами в Тироле 2 февраля. Другое дело, что в Австрии деградация директориального режима была отмечена не несколькими крупными этапами, а серией мелких и частых – но это уже частности. С октября 1930 г. – с создания правительства, в котором австрофашистские фюреры Штарембергер и Хюбер заняли посты министров внутренних дел и юстиции – директориальный режим в Австрии перешел в ТЕРМИНАЛЬНУЮ стадию, в которой он принял явно протофашистский характер (одно создание концлагерей в сентябре 1933 г. о многом говорит), и эта стадия вполне логично завершилась фашистским переворотом в феврале 1934 г.
Тут аналогии с Россией очевидны. О директориальном характере режимов Горбачева и Ельцина (как минимум до октября 1993 г.) спорить не приходится. По общим законам развития революционного процесса следующей стадией должен быть бонапартизм. Другое дело, что можно спорить, прошла Россия точку Брюмера (в октябре 1993 г.) или нет. Если нет, то брюмерианский режим может быть установлен как нынешней правящей элитой, так и оппозицией с равной степенью вероятности. Если да – то шансов на такой "подвиг" у нынешней правящей элиты несравненно больше.
Но на вопрос, был ли Октябрь 1993 г. российским Брюмером, можно ответить только при ретроспективном взгляде. Самому Наполеону для того, чтобы перейти от режима "мягкого бонапартизма" к откровенно репрессивному режиму, понадобилось больше года – от брюмера VIII года Республики до нивоза IX года (от ноября 1799 до января 1801 г.) – и для того, чтобы такой переход осуществить, потребовалось чрезвычайное событие (покушение на жизнь Наполеона). Да еще полтора года понадобилось Наполеону, чтобы стать пожизненным консулом, да еще два с лишним года, чтобы стать императором.
Даже Гитлеру понадобился месяц для введения чрезвычайного декрета "В защиту народа и государства" – а для этого пришлось прибегнуть к провокации: к поджогу Рейхстага. А окончательно фашистский брюмерианский режим утвердился лишь через год после прихода Гитлера к власти – в январе 1934-го, после принятия декрета о реорганизации рейха (а может быть, и на полгода позже – после расправы со штурмовиками Э. Рёма).
Итальянскому фашизму для завершения строительства режима понадобилось минимум два с лишним года (с ноября 1922 по январь 1925 г., когда разразился "кризис Маттеотти"), а то и все три года (до законов декабря 1925 – января 1926 г.) или даже четыре (до карательных законов ноября 1926 г.). Португальский фашистский режим формировался как минимум четыре года (до введения однопартийности в 1930 г.), а то и семь лет (до принятия фашистской конституции в 1933 г.). Аналогичные примеры можно привести и по другим странам.
C равным успехом и сейчас невозможно точно сказать, живет ли Россия уже в постбрюмерианское время или нынешний режим – это аналог французской Директории после 18 фрюктидора, Веймарской республики образца 1930 г. или Австрии после прихода к власти кабинета Шобера.
Нужно учесть также, что "мирный" и "легальный" характер прихода фашистов к власти – понятие совершенно условное. Фашисты имеют привычку навязывать обществу свои правила политической игры – вооруженную борьбу. Если это не вооруженный переворот или общенациональная гражданская война (как в Испании), то режим массового насилия, приобретающий характер “гражданской войны малой интенсивности”. Впрочем, одно другого не отменяет. В Чили, например, политический террор достиг уровня “гражданской войны малой интенсивности” весной 1973 г. – за полгода до военного мятежа. Так что если верны обвинения в адрес Альенде со стороны его противников, что он хотел установить режим открытой революционной диктатуры, то это надо рассматривать как свидетельство в пользу Альенде как политика.
В Австрии и Германии в конце 20-х – начале 30-х гг. политический терроризм был массовым явлением, а улицы городов превратились в арену постоянных вооруженных столкновений – это факт общеизвестный. "Гражданская война малой интенсивности" носила в Австрии и Германии характер борьбы за контроль над отдельными кварталами или даже селами, городами и регионами. Скажем, г. Альтону в Пруссии в июле 1932 г. фашисты "нацифицировали" силами 7 тыс. штурмовиков и в ходе этой акции было убито 19 и ранено 285 антифашистов. И, напротив, устав от фашистского террора, "отряды рабочей самообороны" в том же июле 1932 г. в ходе ожесточенных уличных боев разгромили в Вуппертале местные отряды СА и СС и на полгода (то есть вплоть до прихода Гитлера к власти) превратили город в "освобожденную от нацистов зону". Количество жертв "борьбы на улицах" исчислялось сотнями убитых и десятками тысяч раненых (причем в Германии, например, где СА и СС противостояли подпольный "Союз красных фронтовиков" и "рабочие отряды самообороны", с одной стороны, и отряды штрассеровского "Черного фронта" – с другой, значительные потери понесли и нацисты: Гитлер утверждал, что в уличной войне нацисты потеряли 400 человек убитыми и 43 тысячи ранеными).
В Италии в конце 1920 г. – в 1921 г. фашистский террор принял такой размах, что очевидец событий Антонио Грамши уже характеризовал его как "террор, проводимый в государственном порядке". "Малая гражданская война" в Италии достигла такой интенсивности, что влекла за собой значительные материальные разрушения. Только в первом полугодии 1921 г. итальянские фашисты разрушили, взорвали, сожгли и разгромили 726 зданий и помещений, принадлежавших политическим организациями противника.
Эти картины также не состыкуются с политическими реалиями сегодняшней России.
Понятно, что для организации массового политического террора, для ведения "гражданской войны малой интенсивности" нужны значительные человеческие, денежные и материальные ресурсы (в том числе оружие и боеприпасы). Так оно в действительности и было. К моменту прихода Гитлера к власти в НСДАП состояло 1 453 530 человек. В СА в начале 1933 г. было 500 тысяч бойцов, да плюс к тому в СС насчитывалось, по одним данным, 165 тысяч бойцов, по другим – все 200 тысяч. Это при том, что вся германская армия тогда состояла из 100 тысяч военнослужащих (плюс 25 тысяч – флот). Хеймвер в мае 1930 г. насчитывал 400 тысяч человек (при численности австрийской армии в 30 тысяч). Фашистские боевые отряды в Италии уже к концу 1921 г. (то есть еще до формального создания фашистской партии) насчитывали 300 тысяч.