Правды об этом провинциальном событии почти никто не написал. Объективные материалы (и то — крошечные!) появились лишь в анархистской «Черной звезде» (под поэтическим, впрочем, заголовком — «Красные галстуки в небо летят, ОМОН победил пионерский отряд»)[14], да в бюллетене «Новый Нестор» пресловутый Дмитрий Костенко совместно с тверским журналистом, очевидцем событий Игорем Мангазеевым поместили заметку под несколько неадекватным названием «Ликует пионерия»[15]. В «большой прессе» о событиях в Твери и вовсе упомянули лишь один раз — небезызвестный А. Цветков в своей статье «Студенческая болезнь левизны после коммунизма» в «Общей газете»[16] посвятил тверским беспорядкам один абзац — и тот с ошибками: с живописанием «героического сопротивления» студентов омоновцам и упоминанием мифической попытки устроить в здании пожар.
Беспорядки № 4. Иркутск. 12 апреля 1995 года.
Так же, как и в Твери, события в Иркутске назвать «беспорядками» можно только условно. 12 апреля на площади перед Дворцом спорта в Иркутске АПОС проводила официальный митинг, протестуя против решения Черномырдина об отмене стипендий для успевающих студентов, кроме круглых отличников. Лидеры АПОС быстро высчитали, что без стипендии останется свыше 90 % студентов. На митинг собралось 10 тысяч человек — небывалое для Иркутска количество.
Официальный митинг АПОС прошел скучно и закончился ничем. Рядовым студентам слова не дали. Лидеры АПОС отгородились от «масс» кордонами студентов-юристов (многие из которых работают в милиции).
В результате, когда с трибуны было объявлено об окончании митинга, свыше 2 тысяч недовольных студентов расходиться не захотели, а стихийно двинулись к зданию областной администрации, скандируя по дороге «Стипуху! Стипуху!», «Хотим есть!» и такие же невинные лозунги. «Студенческой защитой» в Иркутске и не пахло.
Милиция и ГАИ пасли колонну до сквера им. Кирова, а когда студенты втянулись в сквер, милиция блокировала их со всех сторон грузовиками и оцепила сквер несколькими рядами ОМОНа. К скверу были стянуты все милицейские силы города. Студенты оторопели. Никаких попыток прорыва, в отличие от Москвы, они не предпринимали. Но милиция, похоже, сама была сильно испугана и готовилась к худшему. Какой-то полковник через мегафон истерично кричал: «Бунтовать вздумали? Да мы сюда дивизию вызовем! Если надо, стрелять будем!».
Студенты принялись кричать в ответ, чтобы к ним вышел мэр Иркутска Говорин (что было совершенной глупостью, поскольку Говорин, конечно, распоряжения Черномырдина отменить не мог). Но Говорин выйти побоялся и стал посылать вместо себя заместителей. Студенты начали заводиться. Но тут к месту событий прибыл лично губернатор Иркутской области Юрий Ножиков.
Ю. Ножиков попробовал было успокоить демонстрантов рассказом, что он сам когда-то был студентом, но собравшиеся обрушили на него град претензий. В частности, они возмущались тем, что общежития администрация вузов сдает в наем коммерсантам, а студентов выселяет на улицы, что в Политехническом университете введены разные незаконные поборы, вплоть до того, что за оформление диплома успешно окончившему вуз студенту требуется заплатить 55 минимальных зарплат, и т.п. Ножиков поклялся, что ничего этого он не знал, и призвал студентов тут же выбрать инициативную группу для переговоров через три дня. Группу выбрали. Так завершился самый массовый в истории Иркутска несанкционированный митинг.
Последствия этих событий были такими. 13 апреля милиция задержала (при помощи оперативной фото- и видеосъемки) нескольких «наиболее активных» участников беспорядков. А местные СМИ рассказали, что накануне в центре города имел место ... правильно, «пьяный дебош». По TV выступил зам. начальника ГУВД и рассказал, что 12 апреля после окончания разрешенного профсоюзного митинга имел место пьяный дебош, и только благодаря своевременно принятым мерам со стороны правоохранительных органов и личной храбрости губернатора, не побоявшегося выйти и усмирить разбушевавшихся хулиганов, Иркутск был спасен от потока и разорения. Зам. начальника ГУВД с чувством описал чудовищный разгул пьяных хулиганов и поведал телезрителям, что весь сквер после студентов был завален горами пустых винных бутылок, использованных шприцев и жеваных презервативов. Зачем студенты жевали презервативы, зам. начальника не объяснил. Местные газеты дружно и абсолютно однотипно изложили ту же версию. Единственным исключением оказалась газета «Советская молодежь», где была напечатана довольно правдивая заметка о студенческих беспорядках и их причине — и то лишь потому, что в газете работает виднейший иркутский анархист Игорь Подшивалов. Главному редактору потом за публикацию, конечно, от областного начальства попало, но Подшивалова главный редактор боится больше, чем местную власть: Подшивалов пользуется в Иркутске славой «буйного», против него возбуждалось дело о терроризме, а уж главному редактору собственной газеты он просто однажды набил морду.
Что касается удовлетворения студенческих требований, то власти студентов надули. Инициативная группа проводила переговоры с властями до 2 июня, но ничего не добилась. Поборы в Политехе не были отменены, вопрос с общежитиями не был улажен, официальный студенческий профсоюз — АПОС — от студенческих выступлений отмежевался. А дальше наступили летние каникулы — и о студенческих проблемах власти забыли.
Прочитать об иркутских беспорядках правду, помимо «Советской молодежи», можно только в выходящем микроскопическим тиражом информлистке Конфедерации анархо-синдикалистов «КАС-контакт». Там произошедшее подробно описал местный анархист В. Михайлов[17].
Центральные СМИ студенческие выступления, конечно, проигнорировали. Слово «Иркутск», впрочем, попало на страницы центральных газет, и секундные кадры с официального митинга даже мелькнули на центральном TV — при перечислении городов, где 12 апреля проходили профсоюзные акции (12 апреля, напомню, было объявлено ФНПР Всероссийским днем профсоюзных действий). Едва ли это можно назвать «освещением» событий. Скорее уж — «затмением».
Теперь выводы.
Можно смело утверждать, что замалчивание беспорядков 12 апреля 1994 г. в Москве и освещение (хотя и идеологизированное) уличных беспорядков в 1992-1993 гг. связано именно со стихийным характером событий 12 апреля и с социальным лицом участников беспорядков. Левая оппозиция (тем более, коммунисты) по правилам западной политической пропаганды — это «плохие парни», они и должны организовывать всякие там беспорядки: чего от них еще ожидать? А им, естественно, противостоят «хорошие парни» — полиция, которая «нас защищает» (смотри детективы, читай детективы!). Студенты же вообще (не студенты-анархисты, студенты-коммунисты, а ПРОСТО студенты) — это уже как бы НАРОД, а собственный народ, по правилам пропаганды, не может быть «плохим парнем». И вообще, народ «всегда поддерживает власть» (это, собственно, официальное объяснение легитимности власти). К чисто студенческим беспорядкам нельзя было применить классическую пропагандистскую схему «мы (хорошие) — они (плохие)». Здесь был нужен другой — тоже классический пропагандистский метод: «наклеивание ярлыка». Но власть не сразу додумалась до этого — и не сразу подобрала ярлык (ярлык, по правилам политической пропаганды, должен быть броским, запоминающимся, неприглядным, простым и, главное, псевдоочевидным: нельзя допускать, чтобы возникла необходимость доказывать «обоснованность» ярлыка — это заведомо невыполнимая задача). Когда такой ярлык — «пьяные дебоширы» — был найден, была скорректирована и позиция СМИ.
Широко распространено мнение, что времена «свободы печати» в России закончились вместе с «перестройкой», а сейчас мы все откровеннее возвращаемся к привычным советским механизмам управления и манипулирования СМИ — хотя, конечно, в более мягкой, либеральной и более завуалированной форме. Пример со студенческими беспорядками показывает, что это ошибочная точка зрения. Напротив, российские СМИ все более становятся похожими на западные — и, соответственно, все откровеннее начинают работать не советские, а западные механизмы контроля над распространением информации. Речь здесь идет, разумеется, не о декларациях, а о реальной практике функционирования западных СМИ.
Реакция mass media на студенческие беспорядки в 1994-1995 гг. продемонстрировала полный отказ от методов, выработанных для таких случаев советской системой. В частности, в СССР подобного рода события замалчивались в провинции, но не замалчивались в столицах. Это объяснялось прагматическими причинами — наличием в столицах западных журналистов и вообще большого числа иностранцев. В то же время в провинции публичная реакция (в частности, печатная) отсутствовала именно в силу того факта, что живых западных наблюдателей событий не было, но было известно, что западные советологические центры и пропагандистские институты (Радио «Свобода», например) выписывают и местную прессу.
В СССР события подобного рода обязательно были предметом специального (пусть закрытого) разбирательства «по партийной линии» — с последующими «оргвыводами», с проведением закрытых партийных собраний и целой кампанией «политнакачки» на местах. Таким образом, даже не освещаясь в mass media («болтун — находка для шпиона»), события де-факто признавались «темой номер один» и властью, и населением.
Западные методики исходят из того, что неблагоприятные для Системы события, если это технически возможно, нужно вытеснить из информационного пространства. Вытеснить можно, во-первых, замалчивая, во-вторых, «задвигая» на десятистепенное место другими —сенсационными — сообщениями. При этом «сенсация» может быть и искусственно раздутой или даже полностью вымышленной.
Метод замалчивания ярко проявил себя в последние годы в западных СМИ при освещении югославского конфликта, когда из сообщений mass media тщательно вычищалась вся информация, благоприятная для сербов и неблагоприятная для хорватов и мусульман (в результате даже такой суперсенсационный факт, как провозглашение Гитлера почетными гражданином Хорватии, абсолютно неизвестен западной общественности). Метод «задвигания» хорошо иллюстрируется примером Руанды. Руандийская трагедия фактически была вызвана полным развалом экономики, а развал наступил вследствие «программы реабилитации экономики», навязанной стране в конце 1989 г. МВФ. Поскольку программа МВФ была широко разрекламирована западными СМИ, ее катастрофические последствия — гибель от 800 тысяч до, возможно, 1 миллиона человек — должны были эффективно вытесняться на «задворки эфира». В разгар руандийской трагедии, когда в течение нескольких недель в крошечной стране погибло полмиллиона человек, события из Руанды давались в хвосте информационных выпусков — и без «живой картинки», а заголовки новостей оказались наводнены «дутыми» сенсациями: начиная от мелких скандалов вокруг принцессы Дианы и кончая дурацкой историей о многочасовом спасении кошки, провалившейся в трубу.
Классическим западным методом является информационная деполитизация политического события. В частности, Лос-Анджелесское восстание 1992 г. подавалось западными СМИ как преимущественно уголовный феномен с частично расовой окраской, хотя уже в разгар событий было очевидно, что выступления носят многорасовый характер и линия противостояния определяется оппозицией «богатые — бедные», а в ряде городов (в самом Лос-Анджелесе, Рочестере, Тампе, Лас-Вегасе) имеют место организованные акции городской герильи под политическими лозунгами[18]. В СССР, напротив, политизировались даже неполитические феномены — джаз, стиляги, хиппи, панки, рок и т.п., — а уж насильственные акции по определению были «действиями, направленными против Советского государства и социалистического правопорядка», и, естественно, объяснялись «происками мирового империализма».
Метод замалчивания акций гражданского неповиновения или насильственного сопротивления властям (особенно тогда, когда пример может оказаться заразительным) также хорошо известен по практике западной mass media. В частности, британские СМИ (даже несмотря на заинтересованность лейбористов) успешно долгое время скрывали размах и активность «Poll Tax Revolt» — выступлений против налоговой реформы М. Тэтчер. Поэтому для многих потребителей информации (в Великобритании и особенно за рубежом) оказались полной неожиданностью грандиозные беспорядки на Трафальгарской площади. Во Франции такая же картина наблюдалась в отношении противостояния молодежи из «цветных пригородов» с полицией в 1994—1995 гг.
В СССР, напротив, насильственный характер сопротивления служил основанием для жестких репрессий и «освящал» полицейское насилие. Поэтому, раз уж замолчать события не удавалось, делался специальный упор на их «антиобщественный» и насильственный характер. Тема насильственных действий со стороны «правонарушителей» выпячивалась — и покрывала собой вопрос о правомерности насилия со стороны властей. Это хорошо видно на примерах молодежных беспорядков конца 80-х гг. — например, в Алма-Ате или в Альметьевске, когда такого рода инциденты, с одной стороны, уже не замалчивались, а с другой — еще действовали все классические советские механизмы и полицейского подавления, и идеологической пропаганды.
Таким образом, на примере отношения отечественных СМИ к студенческим волнениям в 1994—1995 гг. становится очевидным, что российская mass media овладевает классическими механизмами функционирования западных СМИ — в частности, в области реакции на «негативную» информацию. По уровню «совершенства» механизмов российские СМИ уже приблизились к западным странам с традиционно сильными левыми оппозиционными политическими партиями и организациями (например, к Франции), но еще довольно далеки от «одномерных» США — судя по отсутствию такого важного феномена, как отлаженная система создания и трансляции через СМИ псевдособытий (pseudo-events)[19].
И в завершение: еще три цитаты, три эпиграфа (если переводить греческое «эпи» не как «над», а как «после»):
– Какое-то крайнее, потрясающе последовательное злоупотребление теорией информации. Оказывается, она может быть инструментом пыток более чудовищных, чем любые физические мучения. Селекция, торможение, блокировка информации — таким способом в самом деле можно культивировать геометрически точную, кошмарную «прокрустику»...