Я видела сгусток, слиток, величайшее олицетворение скорби.

Наткнулась на него в вестибюле гастронома, там, где беспрерывно снует множество людей, где теряешь сам себя и уже не хочешь найти — таким кажешься себе лишним, никому не нужным, всем мешающим, увеличивающим давку и сумятицу.

Тут я увидела его, это олицетворение.

Вначале будущее олицетворение выглядело самым заурядным образом. Оно и само не подозревало, что через секунду-другую превратится в него. По правде сказать, личности этой было вполне достаточно того, что несла она, зажав в пальцах горлышко, бутылку крепленого вина. Видимо, купил человек на последние перед получкой и потому был особенно радужно настроен. Но — то ли его толкнули, то ли сам он споткнулся — узкое горлышко выскользнуло из пальцев… Взвизгнула, отскакивая, девушка, скрипнули дверные петли, зазвенели осколки, и по затоптанному полу вестибюля струйками растеклось вино… Человек зашатался и, в надежде хоть что-нибудь спасти, рухнул на колени перед окрашенным в красное порогом…

Он не рыдал. Не воздевал и не заламывал рук. Даже не сквернословил. Он только стоял на коленях, и легкий сквознячок шевелил его редкие волосы и колыхал выбившийся из-под пиджака галстук. Стиснув зубы, чтобы не застонать, смотрел горемыка на осколки бутылки, и от его упавших плетьми рук, от его помертвевших глаз, сведенных судорогой скул веяло такой несказанной скорбью, что хаотичное движение посетителей гастронома на какие-то мгновения замерло. Люди не лезли ни на осколки стекла, ни на голову друг другу. А когда некто из вновь подошедших громогласно удивился: «Что это с ним? Отца с матушкой похоронил?» — несколько голосов строго и дернуло его: «Тихо!»

До сих пор не знаю, какою была дальнейшая судьба страстотерпца: сам ли он встал, или его подняли, или остался он лежать растоптанным на окрашенном в цвет крови полу?.. Впрочем, думаю, его не растоптали. Сочувствие истинной скорби облагораживает людей — даже посетителей гастронома… Но главное, что ни до, ни после того случая не доводилось мне наблюдать столь пронзительной боли, такой муки в ее чистом виде. Хотя бледную копию довелось как-то увидеть в лице и позе одного известного баритона, когда он умолял швейцара пустить его в закрытый уже ресторан: он тоже пал на колени, он бился лбом о дверное стекло и умоляюще простирал руки… Однако скорбь нашего гастрономного страдальца по своей сдержанности и, я бы сказала, монументальности далеко превосходила бледную ресторанную копию.

Вот и все. Написала «все», а рука не хочет оставить пера, голову переполняют возвышенные мысли — о боли, о духовной красоте и великой цели… Кто-то играет Бетховена, над городом мирно скрипнул могучий строительный кран, кто-то заплакал на противоположной стороне планеты, где-то пролилась невинная кровь…

Тихо!