Местом этой битвы был посыпанный гравием лоскуток двора, на котором стояла заляпанная грязью машина. С ведром теплой воды приблизился к ней толстомордый житель нашего двора по фамилии Мельница. Засучив рукава, принялся он мыть свою любимицу. Мыл так старательно и заботливо, как иная мамаша свое родное дитя не моет. Вода стекала с машины и собиралась в зловонную, в разводах мазута и нефти лужу. И чем больше и грязнее становилась лужа, тем аккуратнее и шикарнее выглядела машина — словно цветок, растущий на навозной куче. Любуясь этим цветком, товарищ Мельница восхищенно похлопал себя по задней, если можно так выразиться, ляжке и снова опустил тряпку в воду, не обращая внимания на приближающегося к машине человека.

А мы уже давно видели его из окон и с нетерпением ждали, когда он наконец подойдет к Мельнице. Это была больная совесть нашего двора. Тот, который не может пройти мимо. Всю эту зиму он как лев сражался с дворником, запрещая ему посыпать улицу солью: она-де вредит траве и цветам. Когда дворник, потеряв терпение, пообещал посыпать тротуары сахаром, наш Дон Кихот объявил войну трем подросткам, которые, забравшись в беседку соседнего детского сада, играли там в карты на деньги. Не успев очухаться после поражения — попытался их перевоспитать, а парни разнесли его в пух и прах, — он скрестил шпаги с соседом-алкоголиком, избивавшим жену и детей. Все эти и кое-какие другие жаркие баталии стоили нашему Дон Кихоту немало здоровья, изрядно изнуряли его. Зато мы никогда не уставали наблюдать за его схватками. Вот и теперь окна нашего дома, как соты пчелами, сплошь облеплены головами любопытных.

— Что вы делаете? — вопрошает Дон Кихот, подойдя к машине. — Кто вам разрешил? Мыть машины во дворах запрещается!

Товарищ Мельница внимательно выслушивает его.

— Вы совершенно правы, — отвечает он и снова опускает тряпку в ведро.

— Ведь существуют же мойки, — миролюбиво говорит Дон Кихот. — А тут, сами видите, дети играют.

— Хорошо играют, — подтверждает Мельница и принимается тереть подфарник, да так, что брызги летят.

— Эта ядовитая лужа, — старается держать себя в руках Дон Кихот, — потечет на деревца, на кусты…

— И на георгины, да-да, на цветущие георгины, — сочувствующе бубнит Мельница, выплескивая воду из ведра.

На лице Дон Кихота выступают фиолетовые пятна.

— Да прекратите же наконец! — срывается он.

— Конечно, конечно, — кивает Мельница и кричит жене, чтобы тащила ему еще одно ведро мыльной воды.

— Бездушный мещанин! — бросает Дон Кихот. Его худые руки дрожат от бессильного возмущения. — И как вас только земля держит?

— И сам удивляюсь, — самокритично признается Мельница, выхватывая у жены второе ведро.

Дон Кихот дышит тяжело, прерывисто.

— Ну погоди, — сквозь зубы цедит он. — Сейчас пойду позвоню в автоинспекцию.

— Два тридцать семь, — услужливо подсказывает Мельница. — Не задерживайтесь. Я буду ждать.

Дон Кихот хочет что-то ответить, но только беззвучно разевает рот.

— Может, седуксенчику? — соболезнует Мельница.

Дон Кихот сгорбившись отходит прочь. Он задыхается. Мельница полощет тряпку в ведре, однако одним глазом наблюдает за улицей, словно ожидая кого-то. И что вы думаете? Вскоре во двор с ревом влетает машина «скорой помощи»… Из нее выкатываются два санитара и тут же возвращаются с Дон Кихотом на носилках. Он лежит бледный, почти не дыша, и у него нервные судороги… Сунуть же носилки в «скорую» и захлопнуть ее дверцы помогает санитарам не кто иной, как сам товарищ Мельница. Мы прямо-таки утираем слезы, наблюдая, с каким великодушием он той же самой мыльной тряпкой, которой мыл свою машину, протирает на дверцах «скорой» красный крест и после ее отъезда долго машет рукой, словно мельничным крылом… Он напоминает нам ту ветряную мельницу, которая лет четыреста назад выдержала атаку Рыцаря печального образа… Однако по сравнению с нашим Мельницей она — всего лишь кофейная мельничка!..