Около кладбища

дорога столбовая.

Шла туда, плакала

вдова молодая.

Горевала, плакала

о муже своем милом,

ведь туда навсегда

его проводила.

От белого двора

по зелену лугу

скачет добрый молодец,

ищет он подругу.

– Не плачь ты, краса,

вдова молодая,

пожалей свои глаза,

выплачешь, рыдая.

Не плачь, не горюй,

розе стон не нужен,

если умер твой муж,

я могу стать мужем.

Один день плакала,

другой тихо минул,

а на третий – плач ее

навсегда покинул.

Грусть ее и тоска

быстро отпустила:

еще месяц не прошел,

к свадьбе платье шила.

Около кладбища

дорога веселится:

едут парень с девушкой —

собрались жениться.

Была свадьба, была,

музыка заливалась:

прижимал жених невесту,

она лишь смеялась.

Ты, невеста, смейся,

жизнь весельем дышит,

а покойник под землей

ничего не слышит.

Обнимай милого,

нечего бояться,

гроб зарыт глубоко —

вовек не подняться.

Целуйся, целуй,

чье лицо – не важно,

мужу – яд, дружка милуй,

ничего не страшно! —

Бежит время, бежит,

все собой меняет:

что не было – приходит,

что было – исчезает.

Бежит время, бежит,

год, как час, несется,

одно камнем лежит:

вина остается.

Три года минули,

что покойник лежит,

холм его могильный

травой покрылся свежей.

На холмике травка,

в головах дубочек,

а на том дубочке

белый голубочек.

Сидит голубочек,

жалобно воркует:

кто его услышит,

сердцем затоскует.

Только всех сильнее

женщина горюет:

за голову схватившись,

с голубком толкует:

«Не воркуй, не зови,

не кричи мне в уши:

так жестока песнь твоя —

разрывает душу!

Не воркуй, не зови,

голова кружится,

или громче позови —

в реке утопиться!»

Течет вода, течет,

волна волну гонит,

а между волнами

кто-то в белом тонет.

То нога белела,

то рука всплывала,

жена-горемыка

смерть себе искала.

Вытащили на берег,

схоронили скрыто,

где тропки-дорожки

углубились в жито.

Никакой могилы

ей не полагалось,

под тяжелым камнем

тело оказалось.

Но не так тяжело

каменно заклятье,

как на ее имени

тяжкое проклятье.