Полеты закончились, и офицеры, завершив свои дела, стали расходиться по домам. К высокому, крепко сложенному майору Багрову подошел лейтенант:

— Товарищ майор, вы обещали показать мне на тренажере…

— Знаю, знаю, — скороговоркой ответил Багров, — обязательно покажу… Как только у вас будет свободное время, приходите ко мне.

В голосе майора чувствовалась какая-то особая теплота и отзывчивость. Когда мы шли с аэродрома, я напомнил об этом Багрову. На лице офицера вдруг появилось выражение грусти.

— Теплота, — тихо промолвил он. — Лейтенант — молодой летчик. Ох, как ему сейчас нужна теплота! Или, как вы сказали, отзывчивость. Требовать от подчиненных мы научились… Но дисциплина предполагает и отзывчивость командира. — Багров закурил. — Знаю я одну историю. Хотите послушать? — На его лице вновь появилось выражение грусти. Я согласился. Майор рассказывал долго. Вот что я от него услышал.

…В эскадрилье прошел слух, будто лейтенант Александр Воронов хлопочет о переводе в другую часть. Капитан Юрий Сажин, всегда летавший с ним ведущим, только пожал плечами:

— Чего это ты, Санька, надумал? — Сажин имел привычку молодых летчиков называть по имени, и небрежно так, с оттенком своего превосходства. — Ты же без меня пропадешь.

Маленький рост, покатые плечи, не в меру длинные руки — только это и замечал капитан в Александре. Хотя у Воронова, не говоря о его покладистом характере, было довольно симпатичное лицо: щеки, словно отлитые из металла, всегда отражали блеск южного загара, глаза, ясные, живые, умные…

Не случайно молодой лейтенант приглянулся Наташе, девятнадцатилетней официантке летной столовой — девушке с черными как смоль косами. Стоило ему только появиться в обеденном зале и сесть за стол, как тут же появлялась Наташа. Ее карие глаза горели. А Воронов склонялся над дымящейся тарелкой и ел молча, будто и не было рядом девушки. Покончив с обедом, он обычно спешил в небольшой садик, огражденный штакетником, садился на скамейку и закуривал свой неизменный «Беломор». Проходило какое-то время, и в распахнутом окне столовой появлялась смоляная головка Наташи.

— Саша, — окликала она замечтавшегося лейтенанта, — брось ты эту гадость, возьми-ка лучше вот это. — И девушка бросала к его ногам небольшой пакетик с леденцами. Воронов брал конфеты и, словно взвешивая их, подбрасывал на широкой ладони. Потом, завидев своего ведущего капитана Сажина, Александр шагал ему навстречу:

— Это тебе, Юрий Петрович, вечером детишек угостишь.

Сажин удивленно смотрел на лейтенанта, пожимал плечами, брал пакетик и говорил:

— Ты что это зарядил каждый день конфетами угощать моих сорванцов?

Лейтенант оправдывался:

— Да нет… Это от Наташи. Все агитирует меня не курить…

— А… Ну что ж, дело это разумное. Но попробуй не покурить, если сейчас пойдем на разбор полетов. Опять нас, наверное, будут склонять.

— Ничего, товарищ капитан, поднатужимся маленько, и мы полетим на Луну, — улыбался Воронов.

В классе Сажин сидел молча, сосредоточенно слушал руководителя полетов, а Санька беспокойно ерзал за столом, с шумом листал тетрадь, что-то записывал. Сажин изредка скашивал в сторону глаза, взглядывал на густую рыжеватую шевелюру ведомого и неприязненно думал: «Поднатужимся! На земле ты хорохоришься, а как полетим, снова что-нибудь загнешь. Фунтик, а еще о Луне мечтает. Фунтик ты — и больше никто!» Сажину понравилось это выражение, и он мысленно повторял его несколько раз.

Домой возвращались вместе. Оба жили в гарнизонной гостинице: капитан с семьей занимал две комнаты, а лейтенант — комнатку напротив. Молчавший всю дорогу Сажин вдруг остановился и, придерживая лейтенанта за плечо, ни с того ни с чего высказался:

— Все «поднатужимся, поднатужимся». Фунтик, вот ты кто… Да, фунтик!

И вот тут Воронов, может быть впервые в жизни, обиделся. Не ожидал он от Сажина такой грубости. Капитан всегда казался ему человеком тактичным. Правда, и раньше он частенько ворчал на него, но таких уничтожающих человека слов Александр никогда от него не слышал. Воронов почувствовал, как щеки его запылали. Выхватив из кармана «Беломор», он взял в рот папиросу, но тут же выплюнул ее и, не оглядываясь, сначала медленно, потом все быстрее пошел прочь.

Ошеломленный Сажин застыл как вкопанный. Увидев у себя в руках пакетик с леденцами, он невольно вспомнил наивные, но идущие от души слова лейтенанта: «Вечером детишек угостишь» — и почувствовал себя одиноко и неловко. «А, черт с ним! — тут же решил капитан, стараясь себя успокоить. — Остынет, не девица, сам виноват». Из-за деревьев на дорогу неожиданно вышла Наташа. Она подошла к Сажину и робко спросила:

— Сашу не видели?

— Какого Сашу? — не сразу поняв, о ком идет речь, переспросил капитан.

— Лейтенанта Воронова.

— Саньку? Убежал…

Они пошли рядом: Наташа — мелкими шажками, Сажин — крупными (он всегда ходил размашисто и уверенно).

Юрий вырос в семье авиационного инженера. Энергичному, способному, ему все давалось как-то легко. И уже в детстве он внушил себе, что должен везде и всегда быть первым, слышать о себе только хорошее. А тут подвернулся какой-то Санька, из-за которого то и дело приходится выслушивать неприятные слова.

— И кто только надоумил его идти в авиацию? — подумал капитан и, забыв, что идет не один, высказал свои мысли вслух.

— Кого? — не понимая, о ком говорит Сажин, спросила Наташа.

— Воронова, кого же еще, — сказал Сажин.

— Никто его не мог надоумить. Родители его погибли на фронте, он воспитывался в детском доме. Разве вы этого не знали? — спросила Наташа и с удивлением посмотрела на Сажина: — Вы же вместе летаете!

Да, Сажин, к своему стыду, не знал этого. Ему вдруг стало неловко перед девушкой. «Почему же, черт возьми, я так к нему отношусь?» — мысленно спросил он себя и заторопился домой.

В коридоре Сажина встретил старший сын — пятилетний Алик, пухленький сбитень, одетый в спортивный костюмчик.

— Папа, что принес? — с ходу бросился он к отцу и стал его тормошить за руку.

— Вот, бери, — подал Юрий пакетик с леденцами, — от дяди Сани.

— От Саньки, да?

— От Александра Сергеевича, понял? Александра Сергеевича, — повторил он, поглядывая на дверь комнаты, где жил Воронов.

Сажин прошел к себе. И за что бы он ни брался в этот вечер, Саня не выходил у него из головы. Потом решил зайти к лейтенанту.

Александр сидел за столиком и что-то выписывал в тетрадь из толстой, захватанной руками книги.

— Садитесь, товарищ капитан, — сказал он, не поворачиваясь к Сажину.

Капитан сел на стоявший в углу стул и не знал, с чего начать разговор. А лейтенант все писал и писал, быстро, уверенно, не прерываясь. Юрию надоело сидеть в безмолвии, и он уже решил встать и выйти, как Воронов, отложив ручку в сторону, повернулся к нему:

— Приходится только вечерами заниматься этим делом, — весело сказал Воронов, показывая на книги. — Поучиться надо. — И, помолчав, с серьезным выражением лица добавил: — Ничего, поднатужусь — получится. Но вот фунтиком меня называть — это уж слишком, товарищ капитан…

От этих слов Сажин почувствовал себя так, словно на него свалился огромный камень и он вот-вот задохнется под его тяжестью. Капитан медленно встал и некоторое время молча рассматривал комнату, мучительно думая, что бы ответить лейтенанту. Потом, прислонившись к стене, сказал:

— Нет, Саня, не за этим я пришел… Наташа мне рассказала, что родители у тебя погибли… Я не знал, извини.

— Так вы, значит, пожалеть пришли? — прервал его Александр. — Спасибо, Юрий Петрович, но… в этом нет нужды. Да и, собственно говоря, ничего уже не даст мне ваша жалость. Согласие на перевод в другую часть я уже получил.

— Зачем вы это сделали? Я же… — Сажин хотел еще что-то сказать, но, увидев улыбающееся лицо лейтенанта, умолк.

— Как зачем? Уезжаю в часть, где служил мой отец. Так что вы, Юрий Петрович, тут ни при чем…

— Ты это серьезно? — с некоторым облегчением произнес Сажин, и, получив утвердительный ответ, постоял немного, и вышел из комнаты.

«Александр, — подумал капитан в коридоре. — Как же так? Уходишь все-таки… А дай тебе крылья малость покрепче, эх и летал бы ты!..»

Лето показалось Сажину томительно долгим. Хотя вроде ничего особенного и не произошло: только убыл Воронов, и вместо него ведомым у него стал летать старший лейтенант Василий Гора. Этот человек был неразговорчивым, замкнутым, почти никогда не возражал. И что бы ни сказал капитан, он только пожмет плечами и промолчит. А Сажин, разговаривая с ним, частенько называл его по привычке Санькой, потом спохватывался, извинялся. Но про себя думал: «Поднатужимся… Где ты теперь, Санька?»

Теперь всякий раз, когда случалось свободное время, Сажин навещал Наташу.

— Пишет? — коротко спрашивал он.

— Нет, — отвечала девушка и с молчаливым укором смотрела на капитана.

— Вот так де-ла-а!.. — протяжно вздыхал Сажин.

В такие минуты на душе у него было особенно тоскливо. И он спешил домой. А там, как всегда, в коридоре встречал Алик.

— Пана, дядя Саня скоро вернется? — спрашивал сын.

— Вернется… Как же! Скоро вернется… — гладил он Алика по головке и печально смотрел на дверь комнаты. Но там уже жил Гора. Иногда дверь открывалась, и на пороге вырастал Василий — молчаливый, с широким, чисто выбритым лицом. Сажин подходил к нему, перебрасывался двумя-тремя фразами, и на этом разговор обрывался.

Потом из столовой уволилась Наташа. Куда она уехала, Сажин не знал. Намеревался сходить на квартиру, где жила раньше девушка, спросить о ней, но не успел: наступили напряженные дни подготовки к летно-тактическим учениям. Пришлось временно отложить розыски Наташи. Мысли о Воронове тоже отодвинулись на задний план, а позже и вовсе он перестал о нем думать, по горло загруженный всякими неотложными делами.

…Начались учения. Часть, в которой служил Сажин, действовала на главном направлении. Капитан со своим ведомым Василием Горой произвел несколько вылетов наперехват. И каждый раз он возвращался возбужденным.

— Василь, как самочувствие? — спрашивал он старшего лейтенанта после приземления и тискал его на глазах у всех летчиков эскадрильи. — Схватили мы цель быстро, а? Мигом! Вот так надо работать! — довольный успешным вылетом, подбадривал он ведомого.

Гора молча улыбался. Потом они вместе шли в столовую. Повар весельчак подбегал к ним с подносом, шутливо выкрикивал:

— Ну, кто еще желает поднатужиться? Получай космические блюда.

Сажин косился на Гору, сидевшего рядом, и невольно его взгляд скользил куда-то вниз. Но там не было Санькиной рыжеватой густой шевелюры… Сажин спешил выйти из столовой. С деревьев падали последние листья. Он смотрел на багряные лоскутки и думал о Воронове: будто он остался ему что-то должен… А листья все падали и падали, и от этого у капитана становилось тоскливо на душе…

Темнело, когда Сажин и Гора снова вылетели на перехват цели. На маршруте попадались небольшие облачка. Сажин себя чувствовал уверенно, он даже подумал: «Хорошо, что позади летит Гора, а не Воронов, все будет в порядке!»

С пункта наведения сообщили местонахождение цели. Сажин, принимая команды, вел самолет по приборам, то и дело предупреждал ведомого о своем маневре. Судя по сообщениям с земли, «противник» находился где-то рядом, но где? Ясно было одно: ловко маневрируя, он неизменно приближается к охраняемому Сажиным объекту. Капитан начал нервничать.

— Гора! — окликнул он ведомого. — Это же черт знает что! Надо поднатужиться.

По команде пункта наведения Сажин выполнил глубокий вираж и выскочил из облаков. Навстречу бросилась яркая россыпь звезд.

— Цель над вами! — послышалось в шлемофоне. Капитан увеличил скорость. Самолет рвануло вверх. Через минуту с земли сообщили:

— Цель правее тысяча метров.

Сажин знал многих летчиков соседних частей, он начал прикидывать, кто же из них может так изворачиваться, так ловко уходить из-под его атак.

«Не иначе как Донцов», — решил капитан, вспомнив о лучшем истребителе соединения, о котором много писали в газетах и с которым познакомился на совещании отличников. В этот момент быстрая тень проскользнула у него над головой, а потом послышалось то, чего Сажин никогда не ожидал:

— Двадцать шестой, возвращайтесь на аэродром, цель пропустили.

…Светало очень медленно. Сажин то просыпался, то вновь погружался в сон, хотя и ненадолго. Он слишком хорошо знал, что значит в современном бою не перехватить цель. Потом, не дожидаясь рассвета, наскоро оделся и выскочил из палатки.

Моросил мелкий дождь. Капитан, зябко поеживаясь от холода, прислонился к борту стоявшей неподалеку грузовой машины. В кабине кто-то тихо разговаривал. Из обрывков фраз он понял, что в расположении части находится командующий и что сюда прибыли все участники учений.

«Разбор, значит, будет», — подумал капитан, и ему стало еще холоднее.

Он возвратился в палатку. Сквозь небольшие оконца уже пробивался утренний свет. Сажин оглянулся. На своей койке спокойно спал старший лейтенант Гора. А рядом с ним Сажин вдруг заметил торчащую из-под одеяла голову с густой рыжей шевелюрой.

— Воронов! — крикнул он и бросился тормошить летчика. Но тот недовольно дернул плечами и снова исчез под одеялом. Снаружи остался торчать только клок волос медного цвета. Кто-то толкнул Сажина. Он повернулся: перед ним стоял капитан Донцов в накинутой на плечи шинели.

— Обознался, друг, — сказал он Сажину. — Это Орлов, старший лейтенант Орлов, летчик из нашей части. Он такого перцу дал вашим перехватчикам, что долго его будут здесь помнить… Одним словом, поднатужился, — улыбнулся офицер и тихонько вышел из палатки.

«Какой Орлов? — недоумевал Сажин. — Не может быть, чтобы так обознался». И он, опустившись на корточки рядом с кроватью, осторожно приоткрыл одеяло: сомнения исключались — это был Санька. Юрий взял соломинку и провел по загорелой щеке летчика. Тот сразу открыл глаза, долго смотрел на Сажина.

— Приветствую вас, Юрий Петрович, — наконец отозвался старший лейтенант.

— Здоров, Саня! — чуть дрогнувшим голосом произнес Сажин. — Ты чего, фамилию сменил?

— Сменил, — улыбнулся летчик.

— Значит, теперь Орлов?

— Угадали.

— Как же это случилось?

— Погодите, оденусь, расскажу…

Они вышли из палатки. Ветер разогнал тучи, и видно было, как из-за горного хребта выкатывалось большое яркое солнце. Под ногами лежали мокрые листья, в лучах они искрились росинками.

— Рассказывай, — не терпелось Сажину.

— Женился я на Наташе Орловой.

— Ах вот оно что!.. Да, да, ее фамилия Орлова, — вспомнил Сажин. — Ну, слушаю, слушаю, рассказывай.

— А что же еще рассказывать? Орлов теперь я.

— И все?

— Пожалуй, все…

— А не ты ли вчера мучил меня на перехвате?

— Наверное, я, товарищ капитан. Теперь я летаю с Донцовым. Человек он по-настоящему хороший, требовательный, отзывчивый, щедрый. Очень охотно делится своими знаниями.

Сажин чувствовал, как горят щеки, будто у самого лица полыхало пламя. На глаза попался сорванный ветром листок. Кружась, он падал ему под ноги. Капитан подхватил его на лету, подержал в руках и осторожно положил на сухое место.

— Значит, тогда сочинил, что отец служил в той части?

Орлов отвел глаза в сторону.

— Обиделся на меня, — продолжал Юрий, выпрямляясь во весь рост.

Орлов стоял перед ним, как прежде, спокойный, но теперь Сажин видел в нем уже другого летчика: такие люди вырастают только под сильным крылом. И у Сажина было не слабое крыло, но чего-то ему не хватало.

«Чего? — думал он. — Может быть, товарищеской теплоты, щедрости на поддержку, повседневной командирской отзывчивости?» Да, это было так.

Багров закончил свой рассказ, когда мы подходили к домам летного состава. Почему-то мне показалось, что капитан Сажин — это он, сам Багров, но не этот Багров, который шел рядом, а тот, когда он был еще капитаном. И я не удержался и высказал свою догадку.

Майор остановился и сказал:

— Ну что же, рассказывать, так до конца. Сажин-то — это действительно я. Дело прошлое — ошибался… Воинскую дисциплину понимал как голое требование командира. Но в жизни это далеко не так. Далеко! — повторил он и, посмотрев на часы, заторопился к лейтенанту, который поджидал его у входа в учебный класс.