Земля в Восточной Пруссии была сплошь укреплена дотами и надолбами, крепостными валами да фортами. Дивизия генерала Петушкова наступала в составе 3-го Прибалтийского фронта, поначалу шла в направлении города Гумбинен. Проклятая полоса!.. Доты — ладно, их можно обойти. А вот металлические надолбы с крестовинами внизу и наверху прямо-таки стояли перед глазами. Танки не проходили, летели гусеницы. Лишь пехота при поддержке артиллерии по-пластунски преодолевала полосу.
Но все же дошли до города Гумбинен, а затем и взяли это гнездо — не город, а крепость из железобетонных укреплений — улицы, дома, перекрестки связаны в единую систему обороны.
На третий день железобетонный паук, изрядно побитый, покалеченный нашей авиацией, артиллерией, подрывниками и испустивший дух, остался позади. А через два дня наша дивизия надолго втянулась в бои, которые в общем-то ничем не отличались от боев местного значения…
Рота лейтенанта Никандра Алешкина, в которой я служил после окончания краткосрочных армейских курсов командиров взводов, располагалась неподалеку от НП майора Кутузова. Бойцы было зашевелились, чтобы вновь броситься вперед, на перемычку, пересекающую болото, но чей-то звонкий голос, похожий на голос Ивана Ивановича Лютова, известил из окопа:
— Товарищи комроты! Перемычка гнилая! Застрянете! Я только что оттуда!
— Отставить! В окопы! — приказал Алешкин.
И тут перед Кутузовым появился генерал Петушков, которого многие в дивизии за глаза называли запросто — Дмитрий Сергеевич. И знали, что Петушков командовал в Крыму полком, и что там же получил дивизию и звание генерала, и что у него во весь бок шрам от раны, и что он начал войну на Перекопе.
— Кутузов — и не может прорвать оборону врага?! — сказал комдив, едва соскочив с «виллиса».
— Не могу, товарищ генерал, слева болота, а в лоб идти — понесем большие потери.
— А Ильин, а Федько? — спросил Петушков о командирах батальонов.
— Батальонами командуют… Ильин легко ранен, но справляется. А Федько, как всегда, оказался везучим…
— Вот что, фельдмаршал, вызывай их сюда, — приказал комдив.
Кутузов позвонил в батальоны.
— Так чего же ты пасуешь? — не унимался Петушков. — Докладывай обстановку.
Кутузов доложил, и по карте показал все, как было. Любил Дмитрий Сергеевич Кутузова, но таил это чувство в своей душе, не проявлял гласно.
— Значит, никак? — нахмурился Петушков.
— Понесем большие потери.
— Твоя фамилия Кутузов?
— Кутузов, товарищ генерал.
— А я Петушков. Но рощу надо брать, потому как соседи обливаются кровью.
Прибыли комбаты, доложились генералу.
Кутузов же, до этого все глядевший на карту да что-то там, на этой карте, помечавший карандашом, воскликнул:
— Товарищ генерал, можно построить гать, и тогда пройдут танки! Вот в этом месте!
Дмитрий Сергеевич посмотрел и спросил у Ильина и Федько:
— А вы как думаете, ребята?
— За одну ночь построим, — сказал Федько.
— Федько инженер-строитель, — подхватил Ильин. — Я ему верю.
Тут они и порешили строить гать на болоте, а утром, соблюдая внезапность, ударить танками во фланг врагу. У Кутузова отлегло от сердца, но Дмитрий Сергеевич сказал:
— Так не все же! А?
— И правда, не все, — согласился Федько, уже глядя на карту.
— Ну-ну! — поторопил Дмитрий Сергеевич Федько.
— Разве немцы позволят нам строить гать? Весь огонь обрушат сюда, в это место, — показал Кутузов на карте. — Я попрошу, товарищ генерал, чтобы было организовано отвлекающее действие.
— Вот-вот! — похвалил Дмитрий Сергеевич Кутузова.
Петушков взял карту и показал на ней, в каком месте будет организована артиллерийская подготовка, чтобы отвлечь внимание противника от устройства гати и создать условия для внезапной атаки и удара по левому флангу.
В один из таких дней и я был вызван в политотдел дивизии. Явился, доложился какому-то майору, сидевшему в одиночестве в тесной комнатушке за пишущей машинкой, которая дергалась — «отъезжала» с места при ударах толстыми пальцами по клавишам.
— Так ты Сухов? — выслушав меня, переспросил майор.
— Младший лейтенант Сухов, — повторил я.
— А я майор Бугров. На этом барабане можешь работать? — показал он на машинку.
— Не могу, — признался я. — Автомат, пулемет, винтовка и даже полковое орудие — вот мои пишущие машинки.
— Ты не отнекивайся! — сказал Бугров. — Мне о тебе рассказывал сам комдив Петушков. Вопрос о твоем переводе в редакцию решен. — Майор взял палочку с резиновым наконечником, опершись о нее и кособочась, поднялся. — Значит, на машинке не можешь?.. А со мною знаешь как поступили? Когда я вышел из госпиталя, так мне в политуправлении фронта должность редактора дивизионной газеты предложили, вроде бы пожалели-де, мол, ранен, а в редакции полегче. И где они только раскопали, что я когда-то «районку» редактировал, еще до войны… Я тебе должен прямо сказать, в нашей «дивизионке» не отдохнешь. — Он сел за стол. — Тут даже и машинистки нет! Приходится самому. А сотрудники в полках… Ну ладно, иди к своему ротному и доложи, что ты откомандировываешься в редакцию. Кто у тебя ротный?
— Лейтенант Алешкин Никандр…
— А-а! Молод, да сед! В общем, доложи — и сюда. Приказ на тебя уже есть. И сошлись на майора Бугрова Александра Федоровича. Ну иди, одна нога здесь — другая в роте! Однако погоди… Ты хоть знаешь, отчего Алешкин побелел в свои двадцать два года?.. Не знаешь, так вот послушай. А потом и напишешь о нем. Он достоин того… Куришь? Нет. Тогда слушай.
Бугров опять сел за стол, задымил «казбечиной».
— Произошло это, как рассказывал мне капитан Котлов, есть такой — начальник похоронной команды, неподалеку от Крымской станицы, в лабиринтах Голубой линии… Ну, сам знаешь, гитлеровцы рассчитывали остановить наши войска на Тамани, а затем, поднакопив сил, ударить оттуда в спину нашим соединениям, взявшим Ростов и Таганрог… В общем, мечтали взять реванш за Сталинград. Ну и возвели эту адову ловушку — Голубую линию. Сам черт поначалу не мог разобраться в этом лабиринте. Ты где в это время был?
— В армейском госпитале. Потом на курсах командного состава.
— Тогда ты не знаешь, как мучились разведчики, чтобы расшифровать систему этой проклятой, запутанной вражеской линии обороны… Неудача за неудачей… Алешкин тогда командовал в нашем полку взводом разведки, младший лейтенант, только что вернулся в полк с фронтовых курсов. До зарезу требовался офицерский «язык», чтобы иметь более или менее ясное представление о схеме обороны фашистов. Опытные разведчики мялись, сомневались в успехе. А Никандр Алешкин сказал мне: «Товарищ замполит, я пойду, разрешите?» — Бугров возвел на меня глаза: — Да-да! Так и сказал… Но не в этом дело. Позвал его к себе подполковник Андрей Петрович Кравцов, командир полка, глянул на Алешкина и шепчет мне на ухо: «Такой красавец, что и неудобно посылать. — Потом спрашивает у Никандра: — Ты, наверное, у матери с отцом один такой?» «Нет, — говорит Алешкин. — У нас в семье все такие, один к одному… Я шестой, четыре брата подрастают в уральской деревне. Двоих из них, Константина и Матвея, к лету в армию призовут. Моя мать, Акулина Ивановна, пишет: «Костик и Мотя рвутся на фронт».
«Ну-ну! — сказал Кравцов. — Больно уж ладный ты, Никандр. Любая пойдет за тебя. — И вздохнул Андрей Петрович-то. — Имей в виду, можешь не вернуться».
В разведку за офицерским «языком» Алешкин ушел ночью и… не вернулся…
А на третий день, — продолжал Бугров, выйдя из-за стола, — полк чуть потеснил противника — поди, на целый километр. Капитан Котлов, или, как его в дивизии зовут, Отведибог, на своем «мил человеке», низкорослой лошадке, шарил по отбитому у врага километру в поиске павших. Меринок его вдруг остановился возле засыпанной взрывом бомбы траншеи. «Ты чего, мил человек?» — тряхнул поводьями Котлов, но лошадь захрапела и натянула поводья.
Котлов насторожился, заметил недалеко холмик, обежал его вокруг. Заметил — под землей лежит человек… Ну, конечно, Котлов тут же бросился его откапывать. Откопал. Это и был младший лейтенант Алешкин — и ни одной ранки у него, лишь несколько царапин на лице заметил. Алешкин оказался жив, открыл глаза и долго соображал, где он, что с ним. Котлов, волнуясь, начал открывать флягу, чтобы напоить Алешкина. Когда же отвинтил колпачок, присел на корточки, чтобы поднести горлышко к губам, раскрыл рот от удивления — перед Котловым сидел человек совершенно белоголовый и белобровый… А какой цыган до этого был — черный как смоль.
Но это еще не все, — продолжал Бугров, — Алешкин пришел в себя, сказал, что рядом с ним завалило и немецкого офицера, а у него есть карта обороны. Откопали с Котловым немца. Забрали карту, ну это и помогло нам прорвать оборону, которая казалась неприступной…
Бугров задымил своей «казбечиной», часто затягиваясь. Я догадался, он что-то недосказал об Алешкине. Майор вскочил, взял палочку и пристукнул резиновым наконечником оземь:
— Алешкин бесподобный человек! У Котлова есть привычка обязательно ощупать карманы погибших. Это у него от должности, ведь он пишет похоронки родным убитых. Вот он, когда осмотрел шинель Алешкина, нашел в кармане письмо от его матери. И принес потом ко мне, говорит: «Это стоит вам, товарищ замполит, знать». Вот это письмо. Я уж и не знаю, как его вернуть Алешкину… Вот прочитай, да не проболтайся только.
Я взял «треуголку», раскрыл, пробежал глазами.
«Дорогой сыночек Никаша!
Пишет тебе твоя родная мать Акулина Ивановна. Дорогой Никаша, мужайся! Опять пишу о страшном горе… Слезы, слезочки… Твой брат Костенька погиб под Ленинградом. Это после того, как пал смертью храбрых под Москвою Мотя… Дорогой сыночек Никаша, я чуть с ума не сошла, когда получила похоронку на сыночка Костеньку… Люди помогли пережить горе… А если признаться тебе, мой сыночек, эти раны на моем сердце никто не излечит, с ними я и в гроб сойду. Нельзя ли, Никашенька, тебе там хоть малость поберечься? Ты б сказал своему командиру, вот, мол, у мамы моей такое горе.
Я послала тебе небольшую посылочку — новые носочки, новые сподники и еще от твоей подружки Гали Быстровой ее фотокарточку, не забывай ты ее, она любит, крепко любит тебя, и, бог даст, я дождусь внучку или внучонка… А дальше писать слезы не дают, Никашенька…
Расписываюсь: твоя мама Акулина Ивановна».
— Вот они какие, Алешкины! — сказал Бугров.
Бугров положил письмо в нагрудный карман, начал звонить куда-то. Что ему ответили там, куда он звонил, мне неизвестно, только майор, резко бросив трубку, воскликнул:
— Опять я, кажется, прошляпил! Генерал Акимов уж целый час в расположении дивизии, вроде совещание с офицерским составом проводит. Вот что, младший лейтенант Сухов, запрягайся в работу сразу. Бери редакционный мотоцикл и дуй на это совещание, хоть краем уха послушаешь. Это важно для нашей работы. Я бы сам помчался, да нога еще мучает… Да не проболтайся о письме Акулины Ивановны, раз этого не хочет сам Алешкин… Ну, а командиру твоему я позвоню сам… Все доложу…
Водитель походной типографии и печатник — ребята, видно, с юмором — подкатили ко мне мотоцикл с люлькой.
Я сел. Ребята пожелали мне удачи.
Представляете мое состояние — опоздал! Не только не услышал краем уха, но и краем глаза не увидел. И задурил я, вымещая свою досаду на мотоцикле, начал пинать его ногой и выговаривать.
— Вот герой так герой! — услышал я за своей спиной голос.
Оглянулся — передо мною, в трех шагах, стоял начальник штаба дивизии полковник Петр Григорьев, которого я сразу не узнал, все же минуло много времени после того, как я попал в госпиталь, а потом на фронтовые курсы. А нужно сказать, отчитывал я своего «сатану» на немецком языке. Полковник Григорьев тут же и предложил мне:
— Хочешь в штабе работать переводчиком? — Он разглядывал меня. — Твоя фамилия Сухов?.. Ведь я тебя знаю. Помнишь переправу через Керченский пролив? Я тогда был капитаном. А сержант… Лютов — точно, точно, Иван Лютов — разбушевался…
Я быстро припомнил тот случай с Лютовым, а самого полковника, бывшего капитана Петра Григорьева, никак не мог припомнить: он мне показался каким-то не фронтовым, совсем не воякой.
— Соглашайся. Такой человек мне нужен…
— Я при деле, — сказал я. — Отныне литературный сотрудник дивизионной газеты.
— Да какое это дело! — возразил Григорьев, и тут же лицо его вспыхнуло: наверное, он почувствовал неловкость, оттого что так отозвался о моей работе в редакции. — Извини, но, однако, никуда не отлучайся, потребуешься.
Он ушел в штабной блиндаж, а я начал осматривать «сатану» — сначала обшарил руль, потом взялся за крепления люльки, при этом все думая о первом блине комом и о том, что, наверное, попадет мне от майора Бугрова. Выпрямился я, чтобы передохнуть, заметил в десяти шагах от себя, под елью, на скамеечке клевавшего носом лобастого бойца, одетого в маскировочный халат; ушанка соскочила с его головы, и он, полусонный, все пытался вялой рукой поднять ее, но не доставал. Я подошел, поднял шапку-ушанку, и только было хотел надеть на его лобастую голову, как он открыл глаза. Я вскрикнул:
— Лютов! Иван Иванович!
— Это ты, что ли, Миколка? — заморгал Лютов. — Погоди минуточку, присядь. Еще немного, и я проснусь…
Он лег вдоль скамейки и сразу уснул. Спал он, наверное, минут десять, потом вскочил, обнял меня своими крепкими руками и начал трясти:
— Младший лейтенант! Наш студент — младший лейтенант! Офицер! Офицер! Растут наши аджимушкайцы! Не женился еще?
— Еще нет, Ванечка.
— А я бултыхнулся по самую макушку. А чего ждать-то! — Он распахнул маскировочный халат, отвернул воротник. — Видал? — похлопал он по лейтенантским погонам. — Окончил сокращенное военное училище и по пути в свою дивизию женился в Керчи. Я прямо с боевого задания, трое суток подряд караулил, и дело вышло… Немого взяли, совсем не говорит. «Язык» безъязыкий. И чего только на фронте не бывает! А чего ты тут делаешь?
— Взводом командовал после курсов, а сейчас, с сегодняшнего утра, в редакции «дивизионки» литсотрудником. И первый блин комом…
Он обнял меня опять:
— Не переживай, студент. Вот так Миколка — военный корреспондент! Газетчик! — Он взглянул на часы: — Уже два часа допрашивают. А он, гад, этот фриц, наверное, притворился, тянет резину! Я бы его быстро вывернул!.. Что я наслышался, что навиделся в Керчи! Вот тебе один факт. Накануне войны в городе насчитывалось семьдесят шесть тысяч жителей, а после полного и окончательного освобождения Керчи сделали перепись… И насчитали всего тринадцать человек! Гады, целый город расстреляли!..
С ветки слетела синица, уселась на край скамейки и смотрит на нас то одним глазком, то другим. Лютов тихонько вынул из кармана хлебные крошки, протянул руку — синица вспорхнула на ладонь и, склевав несколько крошек, упорхнула.
— А знаешь, я на ком женился? Ты, видно, и не поверишь, если скажу… На Варе. Очень красивая, очень нежная, но еще пугливая, как вот эта синица… Я уж потом узнал, чья она дочка, а сразу не признавалась. Ты помнишь Григория Михайловича Тишкина?
— Помню, Ваня. Тишкин погиб на моих глазах…
— Да не погиб Тишкин! Он к немцам переметнулся! — резко возразил Лютов. — Моя Варенька тоже об этом знает… Я уже собирался уезжать из Керчи, а Варенька говорит мне: «Ты чего же про папу не спрашиваешь?» Я обнял Вареньку, ну и говорю: «Я женился не на твоем папаше, а вот на этой миленькой, курносенькой любушке…» «Нет, — говорит, послушай…» И рассказала…
Лютов долго молчал, глядя на синицу, вновь спустившуюся на скамейку.
— Ты правильно говоришь, что дезертир Тишкин при побеге из катакомб напоролся на вражеский огонь. Но он не погиб при этом. Отлежался в яме, куда он бросился, чтоб спастись, как я думаю. Когда наступило утро, Тишкин услышал немцев… А-а, куда денешься! Ну, взяли его в этой яме. А взяли его каменотесы-невольники, которые но приказу фашистского командования гнали туф в Германию, в Восточную Пруссию, для оборонительных сооружений, так мне говорили в Керчи.
Лютов по-быстрому закурил и продолжал:
— Ну, скрутили Тишкину руки. А бригаду каменотесов возглавлял разжалованный в рядовые… бывший капитан Фрейлих! Это потом я узнал. Фашисты, они как скорпионы, друг друга едят…
— Откуда ты это знаешь?.. — спросил я.
— Погоди с вопросами! — отмахнулся Лютов. — Сама Варя говорила мне об этом. Гадючий Носбауэр, которого мы, помнишь, укокошили при ликвидации компрессоров и бурмашин, держал свой штаб в доме Григория Тишкина. Варя много знает, кое-что происходило на ее глазах. Носбауэр разжаловал Фрейлиха в рядовые и затем, через два дня, послал его заготовлять камни… У капитана Фрейлиха вроде бы заговорила совесть, и он будто бы отказался отдавать приказ своему батальону начинать газовую атаку против наших подземных гарнизонов. За это Носбауэр сожрал своего Фрейлиха. А потом, говорят, отправил его в Восточную Пруссию на тяжелые работы…
— Предположим. А что же Тишкин?
— Сейчас, сейчас и о Тишкине. Это же Тишкин! — воскликнул Лютов. — Он все же уломал разжалованного Фрейлиха не расстреливать его сразу, здесь же, прямо в яме, а дать ему возможность проститься с дочерью Варей… Ну, его на машину и домой… Простился он с Варенькой-то. Поплакали, порыдали, все же отец и дочь. А потом он, гад, упал в ноги фашистскому офицеру, прибывшему на место гадюки Носбауэра, и начал просить, чтобы его не расстреливали, а послали бы на любые работы «искуплять свою вину». Вот гад, а?! И похвалился, что он строитель, большой мастер по укладке бетона. Так его тоже увезли в Германию. Это же предательство, Микола!.. Вот, нажил себе тестя! Но Варенька в этом не виновата, и в обиду я ее не дам, если что…
— Эй, пресса! Живо к полковнику Григорьеву! — окликнул меня со стороны штабной землянки часовой.
— Иди, Миколка, потом доскажу, — подтолкнул меня Лютов.
Я побежал.
— Ты мне нужен, — сказал Григорьев, не отрываясь от разложенной на столе оперативной карты. — Надо опознать одного человека, причем срочно. Этого человека ты знаешь… Если, конечно, он, этот человек, окажется именно тем, которого ты знаешь. — Полковник свернул карту, положил в планшетку: — Пошли.
Мы направились к землянке, увенчанной жестяной трубой, из которой струился сизый безмятежный дымок.
— Я обязан ввести тебя в курс дела… — сказал Григорьев, остановившись у трофейного «бенца», изрядно заляпанного ошметками талого снега и, похоже, помытарившегося по бездорожью.
Однако голубоглазого и внешне осторожного Григорьева прервал появившийся из землянки полковник Боков, одетый в маскировочную, лягушачьего цвета тужурку, яловые сапоги, которые, как и тужурку, неплохо было бы почистить от прилипшей травы, следов сырой земли.
— Времени у нас, Миколка, в обрез, — сказал мне Боков. — Григорьев, ты иди в землянку, а я коротко введу в курс дела младшего лейтенанта.
Мы остались вдвоем.
— Ну вот и снова встретились, — улыбнулся Боков и обхватил меня, ткнулся в лицо колючей, небритой щекой. — Всю вчерашнюю ночь я провел на переднем крае. Работенка — некогда и почиститься. А теперь слушай. В городе-крепости находится со специальным заданием группа наших разведчиков. Ты всех их знаешь. — Боков вынул из кармана сухарь и начал грызть, сощурив один глаз. — Ты всех знаешь… Густав Крайцер, Сучков Иван Михайлович и Марина Сукуренко… И вот от них связной объявился, некий господин Ганс Вульф… Надо его опознать. Он утверждает, что был в катакомбах и что туда его привела врач-хирург Клава.
— А пароль?
— Да все совпадает, но надо опознать.
— Говорите, Вульфом назвался? Не может быть! — вскрикнул я. — Тот Ганс Вульф был ранен в обе щеки навылет. Пуля задела язык. Тот Вульф не разговаривал. «Ви, ви!» — вся его речь…
— Однако, пошли! — позвал Боков.
В землянке Боков прибавил свету, расшторив второе оконце, довольно широкое по-над потолком, и я, сразу опознав Ганса Вульфа, не сдержался, с удивлением воскликнул:
— Ганс! Да как же это могло случиться?! Ведь ты совсем не мог говорить!
Он вскинул на меня глаза:
— О господин офицер! Вы тот парень, который в катакомбе дал Кляве малютке конфету! Горе сближает людей… — Вульф поднялся, сказал Бокову: — Господин полковник, я вам говорю открыто: люди профессора Теодора теперь замыслили устроить Багеровский ров в самой Германии под вывеской: «Спасай Германию в самой Германии».
Боков согласно кивнул и посмотрел на меня:
— Ты не ошибаешься?
— Нет-нет, Егор Петрович, это Ганс Вульф! Точно Вульф.
Вульф нетерпеливо вышел из-за стола:
— Вот моя клятва: «Рот Фронт!» Я слово в слово передал сообщение господина Сучкова. Могу еще раз повторить о составе гарнизона города, места расположений важных укреплений и пути подхода к ним. И еще вот что: в городе по приказу Гитлера создан сводный отряд СС для расстрела всех бегущих немецких солдат и офицеров. Агенты Теодора уже действуют по приказу фюрера. Густав Крайцер передал Сучкову, что Теодор выехал в форт «Стальные ворота»… А штаб Теодора находится на вилле коммерсанта Адема. И еще просьба у меня есть к вам: мне крайне необходимо быть в городе не позже как через трое суток. Так велел комрад Сучков. Что еще надо от меня, господин полковник? — с небольшой обидой в голосе заключил Ганс Вульф.
Боков, порывавшийся приостановить высказывания Вульфа, наконец воскликнул:
— Господин Вульф, да ничего пока не надо, лишь вместе пообедаем! Григорьев, распорядитесь! А потом подумаем о переброске господина Ганса Вульфа. — Боков повернулся ко мне и, положив руку мне на плечо, сказал: — Николай Алексеевич, ты свободен, будешь много знать — быстро состаришься, у нас тут свой разговор. Не обижайся, время торопит.
Он подтолкнул меня в спину, и я выскочил на поверхность. Еще издали я увидел Лютова: он возился с моим мотоциклом.
— Лошадка при силах. Немцы, они хорошие технари, — сказал Лютов. — Только черт их наградил безжалостностью к другим народам! Будто уж и нельзя им жить в мире. Кретины! Сами же себя обескровливают, духовно калечат. «Хайль Гитлер!» — орут. Нашли забаву. Страшная эта забава!..
Он сел на мотоцикл, подъехал к скамейке и, сойдя на землю, сказал:
— Моя Варенька еще не окрепла, худенькая. Теперь у меня из головы не выходит мысль, как мне поднять Вареньку, обуть, одеть… — Он наклонился ко мне: — У нас будет ребенок… Остаться бы в живых. Никаких наград! Никаких других звездочек! Только бы вернуться к ней. Вареньку я очень полюбил. Дорогая моя, жди, жди! Варенька! И я вернусь… Только очень жди!
Я вернулся в редакцию на второй день вечером. Бугров сидел за пишущей машинкой.
— Одну минутку, — предупредил он меня. — Приказано выпустить листовку, вот заканчиваю.
Через минуту Бугров поставил точку, вызвал печатника, усатого сержанта:
— Митя, пятьсот экземпляров. Посыльные от частей ждут. Срочно!
— Есть! — сказал сержант и пулей вылетел из комнатушки.
— Ну что? — обратился ко мне Бугров. — Понабрался впечатлений?
— Послезавтра начнется, товарищ майор.
— Знаю! Но я не об этом. Опознал или не опознал Вульфа?
— Не имею права… Полковник Боков приказал держать язык за зубами…
Бугров кивнул и повел меня в столовую. Она была закрыта, но он уговорил дежурную официантку покормить нас. Когда мы поели и вышли на улицу, редактор сказал:
— На время боев я посылаю тебя в кравцовский полк.
— В полк майора Кутузова, — поправил я.
— Да, теперь Иллариона Михайловича Кутузова. Не распыляйся, сообщай о главном — факты, факты и еще раз факты. Чтобы и на страницах газеты кипело и горело… и, конечно, не бросайся, по старой привычке, в пекло. Мне нужны яркие материалы, а не твой личный героизм. Примечай поучительное, зовущее на подвиг… Впереди форты. Мы о них мало знаем… Но все же кое-что знаем…
Уже светало, и я сразу начал собираться. Бугров читал корректуру листовки. Вдруг он отложил работу и, подойдя ко мне, сказал:
— Значит, Ганс Вульф уже не тот?
— Не тот, товарищ майор…
— А-а, в том-то и дело! Это тоже наша победа, при этом величайшая! Ведь фашизм — это, прежде всего, обвал нравственности, обвал, под которым гибнет совесть и люди звереют, превращаются в грабителей и убийц… Ну собирайся! О лейтенанте Алешкине ты обязательно напиши…
Бои начались на третий день рано утром. Впереди, там, где располагалась оборона противника, образовался клубок огня, дыма и пыли. И там, в этом клубке, непрерывно ухало и взрывалось. И клубок этот ширился, раздувался во все стороны. И не лопался в своей оболочке, а все разбухал и разбухал.
Я сунулся на КП к майору Кутузову:
— Скажите, пожалуйста, кто первым?..
— Первым? А-а, это ты, — узнал он меня. — Твой бывший командир, лейтенант Алешкин.
— А еще? — Мне нужны были факты.
Кутузов послал меня к черту. Но тут же остыл:
— Кто еще первым, говоришь? Про то ты спроси у своего приятеля лейтенанта Лютова, он у меня действует в первом батальоне.
Командиру полка кто-то звонил. Кутузов взял трубку.
— Я самый! — закричал он в трубку. — Сейчас пришлю комсорга. Он вас враз поднимет. Ну?.. Дети, говоришь? С фаустпатронами? Возьми левее и жми дальше. — Кутузов положил трубку. — Ты куда? — спросил он меня. — Где комсорг? — окликнул майор своего ординарца, молоденького солдата, глазевшего в бинокль на поле боя.
— Да там же, — махнул рукой ординарец.
— А парторг?
— Тоже там, товарищ майор.
— Ах, наколбасит этот Алешкин.
— Да почему же? — спросил я у Кутузова.
— А-а, как будто не знаешь! Я бы и сам пооторвал всем головы в его положении. — Кутузов опять обратился ко мне: — Ты, значит, туда? — кивнул на шедшие в атаку батальоны.
— Да, в роту лейтенанта Алешкина.
Опять позвонили откуда-то.
— Слушаю, — ответил командир полка. — Ильин пробился, на его участке успех… Слушаюсь, товарищ Первый! — Он бросил трубку и потер непокорный чубчик. — Я же не фельдмаршал, а просто Кутузов. Ларька Кутузов! — И кивнул мне: — А может, ты заместо комсорга? В душу их мать! Детей бросили в бой. Кем, сволочи, прикрываются! Да когда же такое было!
— А что надо? — спросил я. — Говорите — я передам.
— Не передать, а повести роту в обход этих малолеток-фаустников. Сможешь? Выручи! Вот смотри! — развернул он передо мной карту. — Тут мины, но комсорг бы повел. И парторг повел бы… Да они в других ротах.
— Ладно, — сказал я, — пойду.
— Ты погоди. Вот этой лощиной можно обойти.
— Ладно.
— Смотри не кидайся на мины, а лощиной, понял? И материал для газеты прямо из-под огня.
Огня хватало повсюду — и там, и здесь. Ну знаете, как штормовое море — разлилось и горит. Ну и мысли такие: «Парторг повел бы. Комсорг повел бы. Через мины так через мины. И верно, водили. И верно, поднимали и взводы, и роты, и батальоны, и даже полки. Теперь моя очередь…»
И занесло меня со своими мыслями в натуральном понятии прямо в первую роту. Действительно, враг бьет из фаустпатронов. И густо садит: один наш танк горит, а пехотинцы жмутся в наспех отрытых окопах…
Пока я разглядывал да искал, где же Алешкин или хотя бы старший сержант Грива, ко мне подполз солдат Шнурков, а кликали его покороче: Шнурок. Так вот этот Шнурок сказал мне:
— Сейчас бросимся.
— Где лейтенант?
— В укрытии, вон там.
— Почему в укрытии?
— Так его не пущает этот самый похоронник, ну, Котлов. Понимаешь, бережет он лейтенанта, ровно сына родного. А тут еще эти дети, подростки. Слепые котята.
— А вот лощиной, в обход, — сказал я, готовый прокричать: «За мной!»
Но позвал лейтенант Алешкин. Тут и я побежал в обход, той самой лощиной, что показал на карте майор Кутузов.
Точно сказать не могу насчет мин, понатыканных в лощине, думал ли я о них, когда бежал, то падая, то вновь поднимаясь. Так уж оно, наверное, и было — не думал. И вообще ни о чем не думал — жал на все педали, и только. Пожалуй, и все таким же образом.
Зайдя во фланг, наши так жиманули на фаустников, что они, как бильярдные шары, рассыпались во все стороны, тычась то туда, то сюда, — наскакивали друг на друга и вновь разбегались с криком.
А один из фаустников не дрогнул, все бросал гранаты из своего окопа, хотя бой уже откатился далеко и, кроме меня, поблизости никого не было.
— Экая бестолочь! — услышал я голос Котлова.
Капитан Котлов лежал у щита оставленной немцами пушки. В руках у него был пистолет. Мне полегчало сразу. Подполз я к Котлову, спросил:
— Ты почему Алешкина не пускал? Командир полка из себя выходил.
— Отцепись! Не твоего ума дело. Ты гляди, что он выкомаривает, парнишка-то. Был бы взрослый, так сразу бы… А тут труднее. Вот придумал Гитлер! Малолетками да стариками прикрываться. Ах, мать его в дышло, детей бросает под огонь!
Граната ухнула неподалеку от нас.
— Вот бестолочь! — возмутился Котлов. — Меня дело ждет, а он все швыряет. А павшие лежат…
Котлов выставил белый флажок с изображением красного креста. Фаустник швырнул гранату еще ближе к нам.
— Экая бестолочь!
Я прицелился из автомата.
— Погоди, успеется!
— Мне надо в редакцию!
— Погоди, не воз же у него этих гранат.
— А может, и воз.
— Эй, кончай швырять! — протрубил Котлов. — Мы тебя не тронем. Шумни-ка на ихнем.
Я крикнул по-немецки то же самое, что и Котлов. Фаустник ответил следующей гранатой. Когда она разорвалась и рассеялся дым, из окопа донеслось:
— Русь, сдавайся! Хайль Гитлер!..
Котлов принахмурился и жестко сказал:
— Дай-ка мне автомат.
— Я и сам могу.
— Ты его убьешь.
Я пополз.
— Погоди! — закричал мне Котлов. — Это ведь парнишка, а не сам калиф.
— Вот еще! — отмахнулся я. — Ты шуми, шуми, отвлекай на себя.
Котлов начал кричать. Нет, он не кричал, он орал во все горло. Голос у него сел, и он уже не выговаривал слова, а как бы высвистывал их.
Но я уже подполз с обратной стороны. Да, мальчишка лет шестнадцати, не больше! И действительно, экая бестолочь! Глядя на кричавшего сиплым голосом Котлова, он немного подрастерялся и все раздумывал, бросить очередную гранату или нет. В это время я и сиганул на него, вырвал и отбросил в сторону гранату, которая шлепнулась неподалеку и… не разорвалась. Тут я его и схватил под мышки и поднапрягся, чтобы вытащить из окопа. Не получилось! Еще раз поднапрягся — и вытащил, совсем оробевшего и онемевшего от страха. И для порядка обыскал, нет ли при нем оружия.
— Экая бестолочь! — сказал подбежавший Котлов. — Ну, шельмец, тикай к своей мамке!
Пока мы разговаривали с фольксштурмовцем, бой поутих, откуда-то появился перед нами лейтенант Лютов с двумя автоматчиками, весь испачканный землею: видно, хорошо поползал, лицо закопченное, в дыму.
— Уговариваете фашистика?! — У Лютова ворохнулись бельма глаз. — А там два полка наших залегли. Мы напоролись на фашистский форт. Я лазал в разведку. Такое чудище, что зубы обломаешь. С трехэтажными амбразурами. — Он кивнул своим автоматчикам: — Отсчитайте сто шагов… к железной дороге!
Автоматчики начали отсчитывать.
— Вот тебе, фашистик, и будет там твой последний рубеж. Пусть поплачет и твоя муттер! Как плачет Алешкина мама.
— Не бесись, лейтенант! — вскрикнул Котлов. — Разуй глаза и погляди вон на равнинку.
По всей равнине, на которую показал Котлов, лежали в разных позах убитые фольксштурмовцы. Лютов побежал поглядеть и быстро вернулся.
— И впрямь, подростки и пожилые, — сказал он и потом, подойдя к парнишке, у которого уже текли слезы, спросил: — Фамилия?
— Зольсберг, — ответил сквозь плач фольксштурмовец.
— Дылда! В голове полова! — повысил голос Лютов. — Гитлер гонит вас на убой, а вы, как котята, еще мяукаете: «Мяу, Гитлер!» Черт с тобой, беги к своей муттер! И больше не попадайся! — Лютов закрыл лицо руками: — Ребята, какой ужас!.. Бросать таких сосунков в бой, чтобы продлить свое существование, оттянуть свой неизбежный крах!
Вдали, за залегшими и окопавшимися подразделениями нашей дивизии, где темной полосой виднелась размашистая роща, блеснуло множество огней, и тут же раздался грохот вражеских батарей. Несколько снарядов прошуршали над нашими головами и, крякнув неподалеку от КП майора Кутузова, вздыбили землю.
— Да топай ты к своей мамке! — закричал Лютов на Зольсберга, который, поморгав испуганными глазами, рванул в лесочек, тянувшийся вдоль железнодорожной насыпи…