Подступал октябрь 1944 года. Все чаще с моря на «Зольдатштадт» наплывали туманы, шторили окна чуть ли не до самого полдня, мешали Адему подвести итоги своего пребывания в Крыму и на Северном Кавказе, откуда он вынужден был убраться вместе с войсками под напором наступающей Красной Армии. Но вернулся он в родной город не с пустыми руками, несмотря на трудности, связанные и с транспортом, и с частыми бомбежками: доставил из России три эшелона различных товаров — зерна, вин, мясных продуктов, заводское оборудование и даже пол-эшелона железных выплавок. Нелегко обстояло дело и с охраной эшелонов, но в этом помог ему ехавший с ним в одном хорошо оборудованном вагоне майор Нагель, откомандированный из штаба армии Енеке в распоряжение обер-фюрера провинции господина Роме: Нагель имел на руках какой-то важный документ, который магически действовал на комендантов железнодорожных станций, и они, эти офицеры-коменданты, выделяли наряды охранников для сопровождения грузов. За это Генрих Адем поил и кормил майора Нагеля, человека замкнутого, малоразговорчивого, обещал по прибытии в город прислать майору две машины продуктов.
Туман начал опадать, в кабинете посветлело, и Адем полностью отдался подсчету. Экономка фрау Энке принесла ему кофе, тихонечко поставила на стол кофейник, бутерброды и бутылку шнапса и так же тихонечко села в кресло, прижав поднос к груди, чтобы он не звякнул ненароком.
— Спросил бы о порядках на верфи, — вкрадчиво произнесла фрау Энке, когда Адем выпил рюмку и потянулся за кофе.
— Тащат?! — испугался Адем и отодвинул чашечку.
— Да кому же там охранять! Гизела почти там не бывает. А цивильные сторожа не справляются. Время такое, что их никто не боится. Но чего им! Каждый ждет вызова, война всех забирает. Надо, Генрих, ставить военных. Ты бы обратился в управление обер-фюрера… А рабочие, привезенные из восточных стран, бунтуют, а то и вовсе тайком уходят. Рабочую силу еще можно найти — например, взять из лагерей заключенных.
— Да-да! Рабочих мы найдем. Я уже связался, уважаемая Энке, с начальством одного лагеря. Вот-вот поступят пять вагонов. Они там умирают с голодухи, а у меня кормежка найдется. Я знаю, как дешевеет товар, когда он лежит без движения. Я сейчас же поеду к господину Роме, он мне не откажет.
Адем быстро собрался, положил в портфель начатую бутылку шнапса, сгреб туда же бутерброды.
— Все чиновники на зарплате, только появись, сразу рты раскрывают, чтобы им положили. Так было, так есть, так и будет! — воскликнул он, уходя.
В огороженном высокой каменной оградой дворе управления обер-фюрера толпилось несколько десятков солдат и унтер-офицеров, по одеждам — похоже, только что прибывших сюда из госпиталей и больниц. Адем начал их осматривать — у одного глаза нет, но держится бодро; у другого искривлена нога, однако пританцовывает, у третьего на руке всего два пальца, а в культе пистолет, и он им целится в забор — видно, шустрый, непоседливый.
«Подкормлю, так еще как повезут! — решил Адем и заметил неподалеку от себя мордастого ефрейтора со следами пулевой раны на щеках. — А этот совсем целый. Так я его сделаю начальником охраны».
Адем подошел к раненому ефрейтору, спросил:
— Господин ефрейтор, ваша фамилия и на каком фронте воевал?
— Ви! Ви! — вскинул руку ефрейтор.
— Не понимаю! У тебя что же, языка нет?
Ефрейтор вынул из-за пазухи тетрадь, ловко раскрыл ее, что-то написал на листе.
— Ви! — протянул он тетрадь Адему, который прочитал: «Моя фамилия Ганс Вульф. Воевал в Крыму. Ранен в щеку и язык. Говорить еще не могу…»
И забрал тетрадь, спрятал опять за пазухой.
Во двор въехал на легковушке майор Нагель, к нему подбежал Адем и с ходу изложил свою просьбу.
— Хорошо, — сказал Нагель и, помолчав, добавил: — Но на это потребуется длительное время. — И было направился к ступенькам, но Адем догнал, вцепился в руку:
— Мой друг, надо ускорить это дело. У меня часто обедают господин Роме и господин Губерт. Ты тоже приходи, сестра Гизела будет рада.
— Гизела…
— Да, Гизела. У меня еще кое-что есть в пакгаузах.
— Хорошо! — согласился майор. — Десять человек тебе хватит?
— Вполне. Охрана красна своим начальником, — спешил оформить свое дело Адем. — Мне нравится вон тот широколицый ефрейтор. Но он говорить не может…
— О, это хорошо! — подхватил Нагель. — Бессловесный не способен входить в контакты, значит, наиболее надежен…
— О да, вы, господин Нагель, великий патриот. Мне бы хотелось сейчас все это оформить. Я всегда при средствах…
— Хорошо! — сказал Нагель и, взойдя на последнюю ступеньку и наклонившись к низкорослому коммерсанту, произнес: — Война кормится деньгами, и мы никуда от этого не денемся. — Он открыл тяжелую, украшенную вензелями дверь: — Прошу, прошу, господин Адем. Я вас не задержу, вы мой друг.
Когда они скрылись за дверью, маленький солдатик и форме артиллериста и с протезом на левой ноге подошел к Вульфу:
— Ганс, а ты обманщик! Я слышал, как ты спящим разговаривал, произносил целые фразы в госпитале. Это верно так же, как меня зовут Венке!
— Ха-ха-ха! — грохнули солдаты.
А один из них, тот, который держал в культе пистолет, воскликнул:
— Венке, ты путаник! В ту ночь я лежал на койке господина Вульфа, а самого Ганса в ту ночь вовсе не было в госпитале, он в это время ласкал барменшу Гретхен…
Солдаты вновь засмеялись. Не смеялся лишь один ефрейтор Вульф: он непрерывно пыхал сигаретой…
Не более как через час во двор въехала грузовая машина с закрытым кузовом, развернулась и остановилась неподалеку от солдат. Тотчас на каменной лестнице показались Адем и майор Нагель.
— Эй, господин Вульф, ко мне, быстро! — позвал Нагель ефрейтора.
Ефрейтор подбежал, козырнул майору:
— Ви! Ви!
— Меня твое «ви, ви» не интересует, — сказал майор Нагель. — Ты в каких частях служил в Крыму?
Вульф вывел на тетрадном листе: «Зондеркоманда господина Неймана».
— О-о! — произнес Нагель. — Слушай приказ: ты назначаешься начальником военизированной охраны на верфь к господину коммерсанту Адему. Отбирай себе десять человек… из этой толпы, — показал Нагель на притихших солдат. — Оружие получишь на месте. Все! Генрих, пусть грузятся. — Нагель повернулся, шатаясь, скрылся за дверью.
— Шнапсу не желаешь? — предложил Адем ефрейтору возле машины.
Ефрейтор замотал головой.
— О, хорошо! Тогда грузи свое войско. Быстро…
Из кабины появилась фрау Энке.
— Отправляйся домой, я сам поведу машину, — решил Адем и, заметя, что фрау Энке с состраданием смотрит на солдат, построенных в шеренгу, прикрикнул: — Я знаю, что делаю!
Солдаты быстро погрузились в кузов, ефрейтор Ганс Вульф по приглашению Адема сел в кабину, и грузовик выехал со двора.
— Господин Вульф, сколько дней находились в госпитале? — спросил Адем, когда выехали на шоссе.
Вульф викнул, а затем вытянул вперед руки — на пальцах показал, что лечился он сорок дней.
— А до этого где служил?
Опять ему тетрадь потребовалась. Он написал Адему:
«Модернизировал форт «Стальные ворота». Там меня встретил господин профессор Теодор. Профессор сказал мне: «Вульф, не для тебя эта работа, отправляйся в госпиталь, лечись, ты нам еще потребуешься».
— Форт крепок? — поинтересовался Адем.
«Профессор Теодор сказал: «Любой враг эту крепость не возьмет, зубы обломает, а в город не войдет», — написал Вульф в тетради.
— Хорошо, — с удовлетворением кивнул Адем.
Когда въехали во двор, образованный высокой бетонной оградой, с колючей проволокой поверху, Адем поднялся в кузов машины и начал показывать тростью на строения, находящиеся во дворе:
— Прямо перед нами барак. Он построен из бетонных плит. Все окна выходят во двор. В бараке сто комнат. В каждой комнате размещаются по восемь человек. Все они доставлены сюда из восточных стран. Прямо скажу: каждый из них плохо отрабатывает то, что выдается ему для питания. К тому же тащат при разгрузке… Таких велю строго наказывать.
Он повернулся лицом в сторону небольшого кирпичного дома:
— Это ваша казарма. Все окна — тоже в сторону двора. Для хорошего житья там все имеется, вплоть до кухни и бани. А это, — показал он на квадратное кирпичное строение, похожее на сторожевую башню, — для начальника вашей команды, для его квартиры и конторы. — Адем спрыгнул на землю, распорядился: — Солдаты, идите в казарму, размещайтесь, а господина Вульфа прошу со мной осмотреть свою контору.
Вульф викнул и последовал за Адемом.
К дому-башенке со стороны ограды вплотную примыкала трансформаторная будка с железной дверью, на которой был знак смерти — голый череп с перекрещенными костями.
— Ви! — На лице Вульфа отразился испуг.
Адем поджал губы, затем, надев резиновые перчатки, усмехнулся:
— Это не для вас, господин Вульф. — Он подошел к двери и опять поджал губы. — Я вам буду платить хорошо, значит, вполне доверяю, запоминайте. — Адем отвернул небольшой металлический кружочек-навеску, под которым обнажилась черная эбонитовая кнопка, и нажал на нее. Дверь отворилась. — Ток отключен, вы можете без риска входить в это помещение… Но если вам необходимо будет подвергнуть экзекуции подстрекателей, агитаторов, вы прикройте дверь и потом снаружи вновь нажмите на кнопку. Вы поняли? Ток включится. Оставшиеся в будке сгорят… Это изобретение стоило мне немалых средств. Оно применяется в лагерях заключенных, чтобы скрыть экзекуции от посторонних глаз.
Адем вынул кошелек, отсчитал несколько купюр:
— Возьмите, и язык на замок. Вы человек профессора Теодора, и не мне вас учить. А ваш вход в контору с той стороны, пойдемте.
С той стороны Вульф увидел обыкновенный вход: вдоль — кирпичная арочка, каменные ступеньки и дверь, только металлическая. Адем открыл ее сам, и Вульф вошел в помещение, в котором сразу увидел разлапистый диван у глухого простенка, щит для сигнализации и стол с дисковым телефоном и конторской книгой с надписью на жестком переплете: «Разные записи».
— Я устал, — сказал Адем. — Имею честь.
— Ви! Ви! — вслед произнес Вульф и упал как подкошенный на диван, смежил веки. — Друзья, я сдержал свое слово! Я здесь, я на верфи, — прошептал Вульф.
Ожидаемый поезд с лагерниками подошел точно на пятый день, как и предупреждал Адем. Он подошел в то время, когда разгрузочные работы шли полным ходом и на территории бараков никого не было, за исключением ночной смены из шести охранников. Ефрейтор Вульф поднял их «В ружье!» и тотчас повел к железнодорожной платформе. Охранники, вооруженные автоматами, сразу бросились к вагонам, быстро посбивали ломиками с дверей железные наружные запоры и тут же начали выталкивать из вагонов мужчин и женщин вместе с их скарбом — баулами, чемоданами, узлами, закопченными кастрюлями.
Едва невольники оказались на платформе, охранники бросились потрошить их вещи. Венке вырвал из рук миловидной кареглазой девушки довольно больших размеров фанерный, перевязанный ремнями чемодан и начал было вскрывать, но девушка, одетая в кирзовые сапоги и поношенный ватник, изловчилась, оттолкнула охранника. Венке возмутился, быстро снял из-за спины автомат, вскинул на изготовку. И наверное, выстрелил бы, но Ганс Вульф, находящийся здесь же, в нескольких шагах, отвел ствол автомата, и выстрел прошелся поверху.
— Момент! — Впервые при охранниках Вульф нормально произнес слово. Но тут же спохватился и закивал на Венке, который немало удивился тому, что Вульф все же при своем ранении может полностью произносить слова.
Когда прибывших построили, а в общем-то силой сбили в одну кучу и потом загнали в барачный двор, Ганс Вульф лично, громко викая, вытолкнул из толпы кареглазую девушку, чернявого парня и рыжебородого грузчика, которые пытались заступиться за нее, повел их к своей конторке, громко крича на них. Все трое — и девушка с фанерным чемоданом, и рыжебородый грузчик с узлом в руках, и парень с одеялом под мышкой — сильно упирались, словно чувствуя беду, будто бы ефрейтор ведет их не иначе как на пытку или вовсе на казнь.
Толпа же привезенных, прижатая солдатами ко входу в бетонный барак, не хотела заходить в помещение, уперлась, загудела. Но охранники все же справились, загнали всех и двери закрыли на запоры, сами же быстро ушли в казарму, чтобы там подсчитать трофеи — отнятые вещи у новеньких.
Венке остался во дворе: подошел час для заступления в наряд, и он пошел на внешний обход барака.
Никто из прибывших в окна не лез, не пробовал прочность железных решеток, и не слышалось криков. Постепенно Венке перестал думать о бунте загнанных в барак людей и на третьем обходе изменил установленный маршрут. Как-то он остановил свой взгляд на торце кирпичной стены с единственной дверью, на которой чернел знак смерти; к двери были подсоединены провода высокого напряжения.
Уже подступал вечер, тихие сумерки обволакивали стенку. И все же Венке разглядел: Ганс Вульф вталкивал в приоткрытую дверь трансформатора по очереди безропотных девушку, грузчика и чернявого парня. И когда втолкнул всех троих и прикрыл за ними дверь, Венке почудился шум разрядов со вспышками белого света…
Венке был наслышан об этой «сволочной, страшной будке» от солдат, лежавших вместе с ним в госпитале после ранения в Прибалтике, под Цитовлянами, и потом некоторое время охранявших территорию верфи: якобы «сволочная» трансформаторная будка построена для «сжигания наиболее опасных русских пленных и для тех, кто задумал побег».
«Он палач, этот губастый боров! — подумал Венке о Гансе Вульфе. — Надо сообщить об этом господину коммерсанту». Он подумал так потому, что еще до войны работал на верфи и считал, что господин Адем добрый немец — отличившимся рабочим присылает на дом пакеты с марками. И вот теперь этот губастый Вульф своим палачеством может бросить позорную тень на известного коммерсанта.
По всему барачному двору свирепо носилась крупяная поземка, секла, жгла лицо. Навстречу попался рядовой Крамер, в зубах у него дымилась сигарета.
— Венке, ты куда? — спросил Крамер. — Покури.
— Да никуда! — со злостью ответил Венке.
— Погоди! — Крамер ткнулся холодным лицом под ухо Венке. — Между нами, русские… вторглись в Пруссию, прут на Гумбинен. Начальником гарнизона «Зольдатштадта» назначен генерал Лах, говорят, что он мобилизует всех мужчин подчистую. А какие мы солдаты, в самом деле… Не лезь на глаза начальству, болван, пошли!
Всякая охота жаловаться на Вульфа, начальника охраны, у Венке пропала, и он потащился за Крамером в казарму…
Действительно, военная власть города к тому времени, когда наши войска, освободив Прибалтику, вошли в Восточную Пруссию, сосредоточилась в руках Лаха, который, как было известно, считал себя истинным приверженцем прусской военной школы. Еще будучи молодым офицером, Лах собрал большую коллекцию портретов отечественных полководцев, прославленных генералов и создателей военных доктрин. Многих из них, портреты которых он втиснул в тяжелые, покрытые золотом рамки, в свое время били на полях сражений, били нещадно, до крови. И тем не менее для Лаха они остались самые-пресамые… Да что там говорить! Лах всегда смотрел на эти портреты с замиранием сердца, при этом иногда чудилось ему, что из рамки смотрит на него не Бисмарк и не Людендорф, не Шлиффен, а он сам, Лах, смотрит на себя при всех орденах и регалиях, которых еще нет, но которые обязательно будут…
Гражданскую же власть еще держал обер-фюрер провинции Роме, полковник СС, человек, как говорили о нем в тридцатых годах, «вышедший из пивной вместе с Гитлером». Власть Роме распространялась также и на генерал-майора Губерта, шефа полиции города и только что созданных отрядов фольксштурма, сформированных но воле Гитлера из пожилых и подростков.
Генрих Адем, укрепив охрану своей верфи военными, начал проявлять необычайное внимание и уважение к Роме, Губерту и телохранителю обер-фюрера с топорными чертами лица Нагелю, у которого, по мнению Гизелы, «вовсе нет языка, а может, и есть, да только майор-охранник искусно держит его за зубами и поэтому вообще не подает голоса». Адем частенько приглашал на обеды и ужины высокое начальство.
— Совсем не по-нашему получается, — упрекала брата Гизела: она никак не могла смириться с тем, что особы эти обедают и ужинают у брата, не принося с собой еды — ни бутербродов, ни консервов, ни напитков. — Похоже, они не чистые немцы.
— Чистые, самые чистые, и Роме, и Губерт, — утверждал Адем и при этом дотрагивался двумя пальцами до своих подкрашенных и закрученных в кольца усов.
— Что-то я не верю, брат, — тянула свое Гизела.
— Молчать! Это мое дело! И вообще, политика не для твоего ума. Политика — мужской вопрос. Накрывай на стол! — приказывал Адем. — Я имею свой маневр, свои цели. Накрывай!
Стол был накрыт, блюда расставлены, как и раньше, строго по рангам: Роме — повкуснее, Губерту — то же, что и обер-фюреру провинции, но меньше, а Нагелю — от вчерашнего ужина, но подогретое и обильно приправленное специями. Кофе и коньяк — само собой, для всех, только опять же молчуну Нагелю рюмка для коньяка — тоже меньшего размера, по принципу: какое место в обществе, такое же и за столом.
Гизела, накрыв стол, поднялась на второй этаж; здесь, в одной из комнат, досыпала свой послеобеденный сон Эльзочка, дитя, толком не понимавшее, что творится в городе.
На этот раз генерал-майор Губерт не приехал, и обедали вчетвером. Гизела уже разливала кофе в маленькие чашечки, как послышался звон битого стекла. Роме лишь поднял голову, и Гизела заметила, что у обер-фюрера очень усталый вид. Никто из сидящих за столом не ответил на вопросительный взгляд Роме, и он принялся размешивать кофе, а размешав, начал пить его маленькими глотками, едва прикасаясь тонкими губами к краю фарфоровой чашечки, казавшейся наперстком в его огромной волосатой руке.
За перегородкой, отделявшей столовую, что-то грохнуло, закачалась люстра. Нагель поднялся и вышел на улицу.
— Я пойду к дочери, — сказала Гизела.
— Это куда? — спросил Роме и, взяв ее под руку, подвел к окну.
Напротив, по ту сторону изрытой улицы, возвышался двухэтажный серый каменный дом, в котором, собственно, и проживала Гизела, когда брат не находился в отъездах. Руки у Роме были теплыми, и Гизела немного успокоилась, подумав, что этот человек, господин Роме, понимает ее горе и сочувствует.
— Сегодня три года, как погиб мой муж, Майер, в Керчи, — прошептала Гизела, глядя на Роме — в глазах обер-фюрера уже не отражалась усталость, они, как бы остекленев, источали холодный, зеленоватый блеск, а тонкие губы были перекошены.
Гизела ушла, а Роме сказал Адему:
— Мой друг, придется твои дома приспособить… Думаю, что в них вполне расположатся две роты фольксштурма.
Да ведь он, Адем, и сам уже это делал: готовился укрепить дома, с тем чтобы они выстояли на случай вторжения русских в город. Но перед обер-фюрером, который, похоже, привык не только обедать у него, но и получать дорогие презенты, Адем уж не мог таить свой «маневр».
— Да я уже разметил, — объявил Адем, — где прорубить амбразуры, где установить пулемет. Я готов командовать сам.
Они обошли все помещения — и помеченные, и не помеченные, — Роме сказал:
— Твои дома, Адем, находятся в особо важном секторе. В двух километрах отсюда бункер Лаха. Я очень рад, что ты готов принять фольксштурм.
— И оборона Зюйдпарка войдет в мой сектор?
О Зюйдпарке Адем тоже думал: «Если его, этот обширный парк с озером и каналами, наполненными водой, хорошенько оборудовать окопами да рвами да установить бетонные колпаки, то можно превратить территорию парка в неприступную зону, прикрывающую Кайзерштрассе». В Зюйдпарке велись оборонительные работы. Но Адему казалось, что идут они не так, как следовало бы.
Роме сказал подошедшему Нагелю:
— Позаботьтесь, чтобы господину Адему присвоили звание капитана!
Нагель кивнул и, боясь открыть рот, пошел готовить машину для своего шефа, поставленную во дворе коммерсанта.
Адему показалось, что у Роме, в его крупной, с шишковатым лбом голове, тоже таится какой-то чисто свой маневр, и теперь он его, этот чисто свой маневр, как бы отделывает, шлифует. Но Адем не стал искушать себя вопросами, а сделал вид, что он — весь внимание и готов до конца выслушать обер-фюрера. Между тем Роме допил кофе и, приняв позу быка, сказал:
— В эти трудные дни немцам нужен герой, как никогда раньше! Чтобы по нему, по этому герою, и равнялись все немцы. Нам нужны такие люди, как ты, Адем! — Роме подергал носом, спросил: — Мой друг Адем, ты веришь в свой народ?
— А как же! Вся моя коммерческая деятельность…
— Про то я знаю, — прервал Роме Адема и, поднявшись, стал смотреть в окно, из которого хорошо был виден второй дом коммерсанта, тот, в котором жила сестра со своей дочерью Эльзой.
— Кто же не любит своего народа? — продолжал Адем. — Таких надо уничтожать!
Роме отмахнулся, и Адем умолк, глядя на обер-фюрера, и думал: «К дьяволу вас, духовников! Наши деньги и наша музыка».
— Ну, есть, которые и не любят, — загадочно подкатывался со своим Роме.
Адем, распаленный своей мыслью, решительно отрезал:
— Уничтожать! Уничтожать! Жизненное пространство дается только истинным немцам.
— Истинным. Но есть среди даже наших военных, которые помышляют об измене фюреру и своей нации.
— Уничтожать!..
— Вот потому мы и надеемся на тебя. Я доложу фюреру, что Адем, как и в прошлом, так и теперь, самый верный солдат империи. Так вот, ты, мой друг, можешь стать героем.
— Но каким образом? — наконец спросил Адем.
— В свое время ты получишь от меня надлежащие инструкции. Твои дома должны превратиться в настоящие редуты, крепости. — Роме вскинул руку и, не задерживаясь больше ни минуты, осанисто вышел из столовой, а затем, сев в машину, уехал вместе с Нагелем.
На другой день Адем прежде всего поднялся на чердак: да, стоит зенитка, просунув в проем крыши длинный ствол. А кассеты со снарядами подле штабелем возвышаются. Прислуга тут же, под тавровым стропилом, за столиком поедает свиную тушенку, взятую из подвалов Адема. Командир орудия, ефрейтор, самый высокий из расчета, со шрамом на лице и волосатой грудью, нахмурился, вставая:
— О, сюда нельзя! Прошу спуститься вниз.
— Я хозяин этого дома.
— Прошу спуститься вниз! — повторил ефрейтор.
— Я капитан Адем, командир фольксштурма зоны Зюйдпарк!
Прислуга переглянулась, и затем тот же ефрейтор со шрамом, подойдя к телефону, установленному на тумбе из-под цветочной вазы, куда-то позвонил:
— Докладывает ефрейтор Крайке… Как быть с хозяином дома?.. Можно? Слушаюсь! — Ефрейтор положил трубку и, вытянувшись перед Адемом, сказал: — Какие будут указания, господин капитан?
Адем, до этого вспыхнувший, оттого что так непочтительно встретила его орудийная прислуга, пригасил свою рассерженность, спокойно сказал:
— Кушайте, кушайте, солдаты. Я ведь тот самый коммерсант… Слышали небось? Вот эти сапоги, что на всех вас, пуговицы и ремни, брюки и мундиры и всякие тренчики, антабки и колечки на мои деньги куплены. Я даже русскую пшеницу закупал и поставлял для нашей доблестной армии. Слышали небось?
В эту минуту на нижнем этаже загрохотало, затопало. Прибежал ординарец Сольсберг, ломким, мальчишеским голоском стрекотнул:
— Господин капитан, звонили из полиции: к нам едет командующий войсками гарнизона. Так я поднял всех в ружье…
— Молодец, что поднял. Пусть каждый займется своим делом.
— Так командующий уже во дворе! — оповестил Сольсберг.
— Чертова кукла! — возмутился Адем и тут же по лестнице скатился вниз.
Генерал Лах уже принимал рапорт от однорукого лейтенанта, добровольца, вступившего в фольксштурм три дня назад. Адем не успел запомнить его фамилии — не то Хотц, не то Хотер, — по крепко уловил, что этот не то Хотц, не то Хотер сражался в Сталинграде и там получил Железный крест, там же потерял кисть руки. Лах кивнул на орден, серым пауком висевший на груди лейтенанта:
— Благодарю за службу, лейтенант!
— Хайль Гитлер! — по привычке взметнул правую руку Хотц, оголив красно-синий обрубок.
Лах поморщился, но все же, когда лейтенант вобрал культяпку в рукав, опять похвалил за четкий рапорт и только после этого заметил капитана Адема, стоявшего в готовности доложить. Но Лах сам поприветствовал его:
— Рад вас видеть, господин коммерсант, в форме капитана и на должности командира батальона фольксштурма. Прошу показать, как подготовился фольксштурм к обороне своей зоны.
Осмотр боевых позиций зоны Зюйдпарка Лах начал тут же — с территории двора и дома Адема. Ординарец командующего ефрейтор Пунке, человек, по-видимому знающий характер и привычки своего генерала, старался записать каждое слово, сказанное Лахом при виде то орудия с просунутым стволом сквозь пробитую в стене амбразуру, то фаустпатрона, то пулемета, установленного на широком подоконнике и обложенного мешками с песком.
— Да вы, господин капитан Адем, настоящий фортификатор! — похвалил Лах.
И эти слова Пунке тотчас же записал.
— Рад стараться, господин генерал! Мой батальон сформирован из жителей этого района.
— О, да вы еще и политик! — спешно отреагировал Лах. — Очень разумно. Когда солдат защищает свой дом, он становится вдвое храбрее. И втрое беспощаднее к врагу.
Тут Лах заметил на стене в позолоченной раме портрет Бисмарка, подошел к портрету и надолго приковал свой взор к изображению любимого канцлера. Все приумолкли. О чем уж думал генерал от инфантерии Лах, разглядывая портрет, Адем, разумеется, не знал.
— Я хочу начать с Зюйдпарка, — сказал Лах. — Поехали.
На осмотре позиции, по мнению Адема, и раскрылся Лах как человек, который способен организовать отпор русским, если они подойдут к городу. И профессиональное чутье, по мнению Адема, у Лаха бесподобное.
Командующий с одного взгляда обнаружил недостатки в системе укреплений и тут же втолковал, не повышая голоса, командирам и самому Адему, где лучше проложить траншею, где отрыть ходы сообщения, и какое количество огневых точек установить, и какие места заминировать немедленно, обозначив их флажками, чтобы свои не подорвались.
Возле площадки для стрельбы из фаустпатрона рыжий малолеток со значком «Гитлерюгенд» не смог толком ответить на вопрос, на какое расстояние летит мина и какие места у русских танков наиболее уязвимы. Подбежал командир взвода, чуть постарше малолетка, в новенькой форме, еще не измятой, без следов окопной жизни. Он так часто затараторил, выручая своего подчиненного, что Лах ничего не понял.
— А вы, — кивнул командующий на Адема, — знаете?
Адем ответил точно…
Когда начальство уехало, в том числе и Адем, майор Нагель спустился вниз, возле дорожного кювета к нему подошел Крамер, охранник из команды Ганса Вульфа.
— Господин майор, когда я лежал в госпитале, видел там лейтенанта Густава Крайцера, он приходил к Вульфу по ночам, и они о чем-то шептались. Однажды я услышал от них имена, русские имена…
— Какие же? — спросил Нагель.
— Сучков, Марина…
— Стоп, Крамер! Больше ни слова! — остановил его майор Нагель.
— Так что, в трансформаторной будке Вульф кого-то держит…
Отряд из личной охраны обер-фюрера ворвался в помещение бетонного барака. Еще не светало. С зажженными факелами обшарили каждую каморку. Но никого не нашли. Потом Нагель, оставив при себе троих самых рослых парней, направился в контору.
Ганс Вульф встретил их у входа.
— Ви! Ви! — отдал он рапорт майору Нагелю, который оттолкнул ефрейтора в сторону, кивнул своим молодцам и с ними вошел в небольшую комнатушку с одним окном, впритык к которому стоял потертый, с эрзац-кожаной обивкой диван и стол с огромной голой крышкой, на которой одиночествовал черный дисковый телефонный аппарат. Майор Нагель заметил и устройство сигнальной системы, тут же, рядом со столом, куценький рядок казарменных табуреток, тяжелых, с железными ножками. Пока солдаты обшаривали конторку, майор Нагель не спускал изучающего взгляда с Ганса Вульфа, стоявшего у двери совершенно спокойно.
Поиск и здесь ни к чему не привел, и Нагель показал своим парням на дверь — они тотчас же оставили конторку. Нагель занял место за столом, молчал, вперив взгляд в Вульфа.
«А ведь, наверное, набивает карманы, тихоня! — Ему не терпелось распалить себя, чтобы и на самом деле покрепче схватить Вульфа. — Начну отдаленно».
— Сестра господина Адема, прелестная Гизела, попросила меня держать до окончания войны шефство над верфью. Кроме того, в этом деле заинтересован и сам обер-фюрер господин Роме…
— Ви! Ви! — викнул ефрейтор Вульф с тем же спокойным выражением на округлом лице.
Нагель вдруг вскочил и заглянул в простенок, за которым находилось трансформаторное помещение.
— Я хочу сказать вам, господин Вульф, вот что. Месяца три назад из одного лагеря для русских на верфь поступил товарняк, пять вагонов… Я обязан сказать вам, господин Вульф, еще вот что! — повысил голос Нагель. — В этом эшелоне, среди нужных для верфи рабочих, находились… находились… Кто — вы думаете?! — Майор, не спуская глаз с Вульфа, сел за стол. — Положите оружие вот сюда, на стол, а я буду говорить, кто сошел на платформу…
— Ви! Ви! — Вульф положил на стол пистолет и гранатную сумку. — Ви! Ви! — произнес он безо всякого волнения, безразличным тоном.
— Господин ефрейтор, а ведь я знаю, что вы, Ганс Вульф, можете произносить слова.
— Ви! Ви! — залопотал Вульф опять же без малейшего волнения.
— Ну ладно, сами заговорите скоро. Так вот! — продолжил Нагель. — На платформу вместе со всеми сошли… миловидная фрейлейн с большим чемоданом! Рыжебородый ее отец, который тут же, на платформе, сказал: «Я грузчик из Риги!» Сошел и чернявый плечистый парень с одеялом под мышкой! — Нагель взял в руки пистолет. — И ты, Вульф, повел этих троих в трансформаторную будку! — Нагель говорил то, что сообщил ему солдат Крамер.
— Ви! Ви! — произнес Ганс Вульф, кивая.
— Перестань викать!.. Эти трое — русские разведчики! — Теперь он высказывал свою легенду, придуманную им по пути на верфь, в бронемашине. — Они изучают в городе расположение войск! И оборонительные сооружения! В частности, в Зюйдпарке… — Майор поднялся и, как бы доверительно, строго конфиденциально, зашипел на ухо Вульфу: — Один из этих троих лейтенант вермахта Густав Крайцер. Его узнал солдат Крамер. А девушку зовут Мариной. Ее папа — некто Сукуренко. Это доложил мне тот же Крамер. Теперь-то ты, Вульф, обязан говорить.
— Ви! Ви! — Ганс Вульф тут же вынул из-за пазухи тетрадочку и быстро огрызком карандаша написал в ней на листе: «Солдат Крамер врет! Он вымогает у вас, господин майор, деньги, потому что собирается дезертировать к своей маме в крепость Пилау. Завтра солдат Крамер будет отдан под суд военного трибунала. Хайль Гитлер!»
— Почему завтра?! — прочитав написанное Вульфом, с ехидцей возвысил голос Нагель. — Мы это сделаем сию минуту…
Он окликнул охранников — один из них, самый высокий, тотчас явился. Майор закричал:
— Трансформаторная будка! Живо!
— Опробовали! — ответил солдат. — Там не может быть, она под напряжением, господин майор. Я приказал одному русскому открыть. Так он сразу же обуглился.
Майор скривил губы: «Точно, Крамер водил меня за нос, вымогал. Надо быть тверже и потоньше. Ибо в этой войне и тупицы начинают понимать наше положение на фронтах».
— Хорошо! — сказал он солдату. — Идите в мою машину и ждите за воротами. Ганс, садись на свое место, — кивнул майор Вульфу и, не задерживаясь, направился к выходу. Он уже открыл тяжелую, железную дверь, как вдруг обернулся: — Господин Вульф, я имею виды на фрау Гизелу. Она богатая вдова и прямая наследница капиталов Адема. Так ты уж тут гляди, чтоб было все в сохранности. А я потом тебя не обижу. Имею честь!..
Было уже светло, наступил день, когда ефрейтор Вульф, весь в поту от пережитого, выбежал во двор, чтобы убедиться, не задержался ли там майор Нагель со своим отрядом. Солдаты военизированной охраны покрикивали на бредущих невольников. Наконец двор опустел, ворота закрылись. Вульф вернулся в контору. Подошел к щиту сигнализационной связи, открыл в нем маленький, размером со спичечный коробок, щиток и прильнул глазом к образовавшемуся отверстию: все трое — и лейтенант Крайцер, и майор Сучков, и капитан Марина Сукуренко — были на месте, в трансформаторной будке, и одетые в форму вермахта. Вульф догадался — и прошлой ночью они были на задании. Марина вкладывала радиостанцию в свой фанерный чемодан, Сучков, склонившись над картой города, делал какие-то пометки.
Вульф закрыл отверстие отодвинутой деталькой щита связи. «Надо им уходить отсюда, да поскорее. Их могут запеленговать. Да и Нагель не оставит в покое. Он имеет среди охраны своих осведомителей».
О Крайцере Вульф меньше беспокоился. «Густав дома, он город знает… А вот Марина и Сучков, им труднее. — Вульф поднял взгляд на вмонтированный в щит отключатель тока высокого напряжения. — Сумел же я создать это устройство, чтобы входить в будку без всякого риска. Думай, думай, Ганс!» — подгонял он себя в поиске нового места базирования русских. Больше всех тревожила его судьба Марины, может, оттого что она сама относилась к нему с большим сочувствием. Однажды ночью, когда она, немного приболев, не смогла идти на разведку в Зюйдпарк и осталась одна в этом убежище, он пришел к ней с котелком супа. Она поела и, положив ложку, спросила: «Гансик, скажи мне, как это тебе удается все время викать и перед своими солдатами и перед начальством? Ведь это мучительно!»
«О да, Марина! — вспомнил Вульф вопрос Марины, на который он тогда не ответил. — О да, фрейлейн Марина! Если бы ты знала, как мне иногда хочется сказать по-немецки громко! Я вынужден пока терпеть: это, Марина, — мой камуфляж, который дает возможность помогать товарищам… Но рассвет близок…»
«Рассвет близок». Слова эти произнесла его мать, фрау Анна, садовник-декоратор на вилле господина Адема, как-то явившись к нему в госпиталь вместе со своей помощницей Тильдой, чтобы узнать, поправляется ли у него речь.
«О мама! О Гильда! — чуть не вскрикнул Вульф, вспомнив, что Гильда своею внешностью похожа на Марину. — Я же могу переправить Марину на виллу господина Адема!»
Эта мысль захватила Вульфа, и он, вновь открыв задвижку в щите, сказал в отверстие:
— Господа! Комрады! Рассвет близок! Послушайте…
Его прервал голос Густава Крайцера:
— Мы в курсе дела, Ганс. Майор Нагель не застанет нас врасплох. Я беру на себя комрада Сучкова, а ты — Марину. И отвечаешь за нее головой. Комраду Сучкову необходимо, чтобы Марина обязательно попала на виллу Адема. Ночью мы выйдем отсюда, и ты с нами пойдешь, мой Гансик. Согласен?
— Рот Фронт! — ответил Вульф и поставил задвижку на место.
Резко зазвонил телефон. Вульфу не хотелось брать трубку: он уже был занят мыслью о переправе Марины на виллу Адема и о том, как подготовить мать, фрау Анну, к приему неизвестной ей женщины и как усыпить бдительность старика эконома Карла. А телефон все звонил, и Вульф наконец-то взял трубку.
— Ви! Ви! — сказал он.
— Ах ты несчастный! — узнал он голос барменши Гретхен. — Гансик, ты мне очень нужен, выходи. Я здесь, у проходной.
«Черт ее принес! Надо идти!» — ругнулся Вульф в душе и побежал через весь двор к воротам.
«Что случилось, фрау Гретхен?» — написал в тетрадке Вульф и передал ее расфуфыренной барменше, стоявшей у своего начищенного до блеска «бенца».
Она открыла дверцу, позвала в машину. Едва он сел, как Гретхен облапила его мягкими, толстыми руками и жаром обдала ухо:
— Миленький, я приехала за тобой! Гансик, никто нам не помешает!.. Да и война все спишет…
Он еле высвободился из ее горячих, пахнувших пивом рук.
«А муж?» — черканул в тетрадке Вульф.
— Дурачок!.. Мой Нейман делами занят… Вчера у них было заседание, проводил сам Теодор. Был и Апель Фукс, и капитан Фельдман, и журналистка, мадам Хилли. У них одно: спасать Германию в самой Германии. Вот кретины! — Она вдруг умолкла, надулась. — Гансик, поедем, я одна. Мой Иохим уехал взрывать заводы. А профессор Теодор умчался с Хилли «нюхать» строителей форта «Стальные ворота».
«Так ты совсем одна?» — вновь он начертал в тетрадке.
— Одна, одна, Гансик, не считая, конечно, девок, вмятых из лагерей! Но девки боятся меня, я всегда с плеткой. «Брысь!» И они в свою каморку, сидят там, пока не позову… Но вот не с кем поговорить. — Она опять вцепилась в него: — Слушай, Гансик, найди мне у себя красивую девку, чтобы она хоть немного знала немецкий язык. А то не с кем поболтать о своих удовольствиях, желаниях. Обязательно, обязательно найди! Я тебе заплачу. Вот деньги, бери…
Вульф не отказался, взял набитую марками сумку.
— Едем, едем, Гансик! Ты о чем думаешь?
Он думал о Марине: ему показалось, что Марина может какое-то время потерпеть все прихоти этой ожиревшей дуры… А потом, подготовив мать и Гильду, можно будет переправить ее на виллу, расположенную на побережье залива. Но он еще посоветуется и с самой Мариной и, главным образом, с майором Сучковым. Подумав так, Ганс Вульф сощурил глаза и некоторое время искоса глядел на Гретхен. «Вот он, продукт нравственного и социального обвала, обрушившегося на немцев по воле национал-социалистского лобби».
Он, как бы пробуждаясь от тяжкого сна, встряхнул головой, затем в тетрадочке написал: «Моя любимая Гретхен! Я найду для тебя красивую фрейлейн со знанием немецкого языка и сам доставлю ее в твои мягкие ручки. Жди, это скоро будет».
Гретхен чмокнула Ганса в щеку, захлопнула за ним дверцу и уехала.
Ганс потер платком щеку, на которой остался след от крашеных губ, сплюнул:
— Тьфу! Какая гадость!..