Вдалеке еще полыхал розовато-желтым край неба, но над кораблем уже сгустились вечерние сумерки. Серая морская гладь вспучилась белыми барашками волн, нос «Королевы Виктории» вздымался и опадал, и казалось, что покачивается не корабль, а линия горизонта. Поднявшийся ветер распугал всех пассажиров, согнав их с прогулочной палубы. Откинувшись в кресле, Морган, закутанный в плед, пребывал в летаргическом состоянии разума – шум моря убаюкивал его не хуже потрескивания огня в камине. Он думал о том, что вскоре на корабле зажгут свет, в салоне подадут чай, заиграет оркестр. Оба его собеседника затихли, и он поглядел на них.

Маргарет Гленн опустила книгу и лежала в кресле, веки ее были сомкнуты. Ее узкое хорошенькое личико могло бы ввести нового знакомого в заблуждение строгим и чопорным выражением, если бы не озорной блеск глаз. Но сейчас девушка казалась встревоженной и озадаченной. Она вертела в руках очки в роговой оправе, придерживая их за дужку, и хмурилась, так что над ее чудными карими глазами пролегла морщинка-другая. Девушка зябко куталась в меховую накидку, ее пестрый шарф трепетал на ветру, из-под изящной коричневой шляпки выбилась прядь черных волос, подрагивавшая в такт покачиваниям корабля.

– Где же Курт? – поинтересовалась Маргарет. – Скоро пора будет пить чай, а он обещал быть здесь куда раньше, чтобы мы успели выпить и по коктейлю… – Она повернулась и посмотрела на иллюминатор позади, будто надеялась увидеть там Уоррена.

– Да, знаю, – лениво отозвался Морган. – Думаю, он задерживается из-за той маленькой блондиночки из Нешвилля – ну, той, что плывет в Париж в первый раз, за новым духовным опытом, как она сказала.

Повернувшись к нему, раскрасневшаяся от ветра девушка вознамерилась было отпустить язвительное замечание, но, увидев выражение лица Моргана, вместо этого показала ему язык.

– Пха! – беззлобно произнесла она. – Знаю я таких. Разоденется как шлюха, а сама к себе мужчину ближе чем на ярд не подпустит. Вот вам совет. – Мисс Гленн кивнула с умным видом. – Держитесь подальше от женщин, которые утверждают, что хотят духовного опыта. Это лишь значит, что телесный опыт их не интересует. – Она нахмурилась. – Но все же, что могло стрястись с Куртом? То есть даже если принять в расчет его американскую необязательность…

– Ха-ха-ха! – вдохновенно отозвался капитан Томассен Валвик. – Скашу вам. Это как лошать.

– Так, что еще за лошадь? – переспросил Морган.

Капитан Валвик, как за ним водилось, дружелюбно рассмеялся и широко расправил плечи. Даже несмотря на то, что качка заставляла кресла на палубе крениться и сталкиваться друг с другом, он поднялся на ноги без каких-либо усилий. Его красноватое веснушчатое лицо сморщилось от предвкушения славной истории, а бледно-голубые глаза за стеклами тонких очков в позолоченной оправе задорно поблескивали. Подмигнув собеседникам, он снова хмыкнул в усы, сдвинул набок свою большую твидовую кепку и резко махнул рукой, точно врезал кому-то под дых.

– Ха-ха-ха! – пророкотал капитан Валвик. – Йа скашу фам. В моей стране, Норфекии, мы имеем обытшай. Кокта вы хотите останоффить лошать, вы критшите: «Тпру!» Но мы нет. Мы критшим: «Прупуплуплуууу-плуууу!»

Капитан Валвик, поигрывая желваками, вскинул голову, как Тарзан над жертвой, и издал один из самых невероятных звуков из всех, которые Морган когда-либо слышал. Его нельзя передать на бумаге, ведь тогда он потеряет всю свою красоту и звучность. Тот вопль напоминал шум воды, переливающейся через край ванной, но затем взвивался триумфальным боевым кличем и дребезжанием проржавевших водосточных труб. Словно прославленный мистер Пол Уайтман[33] написал мелодию для своего джазового оркестра, и важную роль в этом представлении играли трубы и скрипки.

– Прупуплуплуууу-плуууу! – проревел капитан Валвик, тряся головой и надувая щеки. Звук начинался с низкой ноты и достигал апогея на высокой.

– Не слишком ли сложно? – усомнился Морган.

– О нет, йа лехко это телаю, – пожал плечами Валвик. – Но йа хотшу скасать, што кокта йа попропофал это на анклокофоряштшей лошати, она не поняла меня. Йа раскашу фсе, как пыло. Ф то фремя, кокта я пыл молот, я фстретшался с отной тефитсей ф Фермонте, кте фсекта снек, как ф Норфекии. И йа потумал фсять ее кататься на санях. Йа арентофал лутшие сани и лошать, што у них пыли, скасал тефитсе пыть котофой ф тфа пополутни и приехал са ней. Конетшно, я хотел происфести на тефитсу фпетшатление, и я лихо потъехал к ее тому, а она стояла на крыльтсе и штала меня. Йа тумать, хорошо пы сейтшас останофиться с помпой, и я кофорю лошати: «Прупуплуплуууу-плуууу!» – та покромтше, штопы она смокла фписаться ф форота. Но он не останафлифается. И я тумать: «Проклятье! Што с тшертофым лошатью?!» – Капитан Валвик театрально взмахнул руками. – И я критшу: «Прупуплуплуууу-плуууу!» – и прикипаюсь к лошати плише. Ф этот рас он меня слышит, пофоратшифает колофу и смотрит на меня. Но фсе рафно не тормосит, тшерт еко тери. Несется мимо тома, кте стоит та тефушка, а кокта я критшу ему: «Прупуплуплуууу-плуууу!» – он несется еше пыстрее. И моя тефушка стоит на крыльтсе, смотрит на меня ошалефшими класами, а я фстаю на санях, снимаю шляпу и натшинаю раскланифаться, пока несусь мимо, фсе тальше и тальше. И я так и стоял, пока она не скрылась ис фиту.

Рассказывая все это, капитан активно жестикулировал, удерживая поводья воображаемой лошади. Наконец Валвик вздохнул, грустно покачал головой, а затем подмигнул аудитории.

– Мне польше не уталось прикласить ту тефушку на сфитание, так-то. Ха-ха-ха!

– Я не поняла, – запротестовала Пегги Гленн, растерянно глядя на капитана, – при чем здесь Курт Уоррен?

– Йа не снаю, – признал Валвик, почесав затылок. – Йа просто хотел расскасать фам эту историю. Мошет, у неко морская полеснь, а? Ха-ха-ха! Напоминать мне. Йа раскасыфал фам историю о мятеше, кокта пофар фсекта фыетал ис супа корох и…

– Морская болезнь? – возмутилась девушка. – Чепуха! Ну… надеюсь на это. Мой дядя страдает от нее, его гнетет еще и то, что он обещал выступить на корабле со своими марионетками… Как думаете, может, нам сходить и выяснить, как там Курт?

Она замолчала, когда стюард в белом пиджаке, пошатываясь, вышел из двери неподалеку и принялся вглядываться в сумерки. Морган узнал стюарда, обслуживающего его каюту, – молодого человека с добродушным лицом, вытянутым подбородком и приглаженными черными волосами. Сейчас он выглядел несколько подозрительно. С заговорщическим видом проскользнув на палубу, он подошел к Моргану и сказал, перекрикивая шум волн:

– Сэр, мистер Уоррен передает вам привет, сэр. Он хочет вас видеть. И ваших друзей тоже…

Пегги Гленн выпрямилась.

– Все в порядке? Где он? Что случилось?

Стюард нахмурился, а потом попытался успокоить девушку:

– О нет, мисс, все в порядке. Ничего не случилось. Только мне кажется, его кто-то ударил.

– Что?

– В глаз, мисс. И по затылку. Но он вовсе не расстроен, мисс, вовсе нет. Когда я ушел, он сидел на полу каюты, – со значением произнес стюард. – Сидел, обмотав голову полотенцем, с куском кинопленки в руке и ругался как сапожник. Его сильно стукнули, мисс, это уж точно.

Компания переглянулась, а затем все поспешили за стюардом. Капитан Валвик, тяжело дыша и сопя в усы, бормотал себе под нос угрозы. Открыв одну из дверей, они вломились в теплый, пахнущий резиной и краской коридор, оставив позади завывания ветра. Каюта Уоррена, двухместная, хотя он и занимал ее один, находилась в самом конце палубы С по правому борту. Они спустились по шатающимся от качки ступенькам, оставили мрачную лестницу позади, миновали кают-компанию и постучали в дверь каюты С-91.

Лицо мистера Кертиса Дж. Уоррена, обычно добродушное, сейчас имело угрожающее выражение. Смрад произошедшего здесь злодейства окружал его, как чесночный дух. Вокруг головы юноши на манер тюрбана было повязано мокрое полотенце, на лице виднелся четкий отпечаток костяшек чьих-то пальцев. Зеленые глаза мистера Уоррена с горечью взирали на прибывших, лицо явно только что отмывали со всем тщанием, волосы выбивались из-под импровизированной повязки, как шерсть гоблина. В руке он держал кусок чего-то похожего на кинопленку, с перфорацией для записи звука, оборванную с одного конца. Курт сидел на краю своей койки, едва видимый в желтом сумрачном свете, льющемся из иллюминатора, а в каюте царил беспорядок.

– Входите, – сказал мистер Уоррен. Но хладнокровие тут же изменило ему. – Когда я… – Он глубоко вздохнул, как оратор перед речью, и продолжил, тщательно выговаривая слова: – Когда я поймаю эту трусливую наглую тварь, этого подонка, который решил, что ему все сойдет с рук… Когда я посмотрю на мерзкую рожу этого самодовольного сукиного сына, который бегает тут и бьет людей дубинкой…

– Курт! – воскликнула Пегги Гленн и кинулась ощупывать его голову, поворачивая ее то в одну, то в другую сторону, будто пытаясь осмотреть и за ушами.

– Ай! – дернулся Уоррен.

– Но, дорогой мой, что случилось? – спросила девушка. – Ох, почему вообще ты допустил подобное? Тебе больно?

– Детка, – с достоинством произнес Уоррен, – могу сказать, что пострадала лишь моя честь. Когда мою голову закончили зашивать, я, наверное, стал похож на бейсбольный мяч. Что же касается того, что я намеренно допустил подобное… Парни, – обратился он к Моргану и капитану, – мне нужна помощь. Я влип в неприятности, и мне нужна помощь.

– Ха! – воскликнул Валвик, пригладив усы. – Только скаши мне, кто тепя стукнул, а? Йа фосьму еко и…

– В том-то и дело – я не знаю, кто это был.

– Но почему? – спросил Морган, обозревая царящий в каюте беспорядок.

Уоррен мрачно усмехнулся.

– А вот это, приятель, уже по твоей части, – заявил он. – Не знаешь, нет ли на борту знатных мошенников, воротящих дела международного масштаба? Вроде герцога Такого-То или графини Какой-То-Там из тех, что все время ошиваются в Монте-Карло? Потому что украли документ государственной важности… Нет, я не шучу. Я даже не знал, что он здесь, я думал, его уничтожили… Говорю вам, у меня неприятности, и это не смешно. Присядьте где-нибудь, и я расскажу вам.

– Ты пойдешь к доктору, – заботливо проворковала Пегги Гленн. – Если ты думаешь, что я позволю тебе тут лежать с амнезией или чем-то подобным…

– Детка, послушай, – взмолился Уоррен. Похоже, его терпение было на исходе. – Ты, видимо, не поняла. Это настоящая бомба. Это… ну, это как одна из шпионских историй Хэнка, только, если подумать, сюжет не такой уж и избитый. Глядите, видите пленку?

Он протянул пленку Моргану. Тот развернул ее и принялся изучать в свете иллюминатора. На ней были кадры с изображением дородного седого джентльмена в вечернем туалете, сжимающего кулак, будто он произносил речь. Его рот был широко раскрыт – похоже, речь была крайне эмоциональной. Тем не менее в облике этого уважаемого джентльмена имелось кое-что любопытное – его галстук сполз к уху, а голова и плечи были усыпаны чем-то, на первый взгляд похожим на снег. На самом деле это было конфетти.

Лицо человека казалось смутно знакомым. Морган какое-то время вглядывался в него, пока не узнал ту самую Важную Персону, самого помпезного чиновника в администрации президента, могущественного властителя дум, чья подпись могла изменить ход истории. Его проникновенный бархатный голос вдохновлял миллионы американцев, слушавших по радио его выступления. Он говорил о грядущей эре народного процветания, временах, когда каждый сумеет воплотить свою мечту, не тревожась о расходах, – и так далее в том же духе, свойственном всем американским политикам того времени. Казалось, он не говорил ничего нового, но слушатели не могли устоять перед его красноречием, его образованностью, его манерами…

– Да, ты прав, – Уоррен криво усмехнулся. – Это мой дядя. Сейчас я все вам расскажу… Только не смейтесь, это все совершенно серьезно. Он славный мужик, мой дядя, Тадей Варпус, понимаете? Он оказался в этом положении из-за вполне понятных человеческих слабостей, хотя кому-то, наверное, так не покажется. Каждому политику нужно временами спустить пар, иначе они обезумеют и примутся кусать послов за уши или вроде того. Когда страна катится неизвестно куда, все идет не так, а дуболомы в правительстве блокируют принятие адекватных мер, каждый может сорваться. Особенно в подходящей компании, да еще и приняв на грудь. Так вот. Как вы знаете, у меня есть хобби – любительская киносъемка со звуком, прости господи. Где-то за неделю до отплытия я приехал к дяде Варпусу в Вашингтон, чтобы попрощаться. – Уоррен подпер подбородок руками и оглядел остальных, отошедших в поисках места, где бы присесть. – Я не мог взять с собой в круиз киноаппарат – это слишком капризное оборудование. Дядя Варпус предложил, чтобы я оставил камеру ему. Он всегда интересовался такими вещицами, и я подумал, что дядюшка захочет с ним поразвлечься и мне следует показать ему, как все работает… В первую же ночь, – продолжил Уоррен, переведя дыхание, – у дяди была крупная вечеринка. Он и несколько его приятелей-сенаторов и коллег по администрации сбежали с танцев и закрылись наверху в библиотеке, где играли в покер и выпивали. Когда я прибыл, они решили, что было бы здорово настроить мою технику и заснять их дружную компанию на камеру, да и звук записать. Мне понадобилось время, но с помощью дворецкого я установил аппарат. Тем временем все выпили еще. К тому моменту они упились, как ковбои в салуне где-то на просторах прерий, да и дядя Варпус порядком расслабился. – Уоррен зажмурился от удовольствия, вспоминая славный вечерок. – Началось все чинно-благородно. Снимал дворецкий, а я писал звук. Сначала достопочтенный Уильям Т. Пинкис произнес Геттисбергскую речь Линкольна[34]. Тут еще все было в порядке. Затем уважаемый господин министр сельского хозяйства представил сцену с кинжалом из «Макбета», весьма сильную, используя в качестве кинжала бутылку джина. Ну, и тут понеслась. Сенатор Боракс спел «Энни Лори», а затем они квартетом исполнили «Где же мой миленочек» и «Ах, эта золотая свадьба».

Пегги Гленн, сидевшая на койке спиной к стене, потрясенно уставилась на него. Ее розовые губки приоткрылись, а брови удивленно поползли вверх.

– Позвольте! – возмутилась она. – Ты дурачишь нас, Курт. Это как представить себе нашу Палату общин…

Уоррен жестом прервал ее.

– Детка, Небесами тебе клянусь, что так оно… – Он осекся, с укором взглянув на хохочущего Моргана. – Хэнк, говорю же, это серьезно!

– Да, я знаю, – Тот прекратил смеяться. – Думаю, я догадываюсь, к чему ты ведешь. Продолжай.

– Йа тумаю, фсе прафильно стелали, – сказал капитан Валвик, одобрительно кивая. – Йа фсекта тоше хотел попропофать исполнить такое. Йа пы спел фам о крусофых сутах ф тумане. Йа хорошо исопрашаю крусофые сута. Покашу фам. Ха-ха-ха!

Уоррен горестно вздохнул.

– Как я уже сказал, одна выходка повлекла за собой другие. Самый фейерверк начался, когда один из членов кабинета министров, который лишь молча хихикал какое-то время, рассказал весьма живописную историю о коммивояжере и дочери фермера. И вот пришло время для гвоздя программы. Мой дядя Варпус сидел в одиночестве, и можно было услышать, как у него в голове крутятся шестеренки – щелк-щелк, щелк-щелк, – но вот он наконец решил, что его несправедливо обделили вниманием. Он заявил, что произнесет речь. И произнес. Встал перед микрофоном, прокашлялся, расправил плечи – и излил на нас свой поток красноречия. В определенном смысле. – В голосе Уоррена звучало восхищение. – Это была самая смешная шутка из всех, которые я когда-либо слышал. Дядя Варпус, похоже, был вынужден скрывать свое чувство юмора все это время. Но мне посчастливилось стать зрителем его пародии на политическое выступление… Это, скажу я вам, было что-то! Он, не сдерживаясь и не стесняясь в выражениях, высказал свое мнение о решениях правительства, о людях в правительстве и обо всем, что связано с правительством. Затем он принялся рассуждать о внешней политике и о вооруженных силах. Он обратился к главам Германии, Италии и Франции, высказал кое-какие предположения об их происхождении и любимых способах времяпрепровождения, а также о том, куда они могут засунуть свои линкоры для достижения максимального эффекта. – Уоррен потер лоб. – Понимаете, это все было изложено в манере ура-патриотической речи со странными отсылками к Вашингтону, Джефферсону и отцам-основателям…[35] Поддавшись очарованию момента, остальные кричали и аплодировали. Сенатор Боракс достал откуда-то маленький американский флажок и, каждый раз, когда дядя Варпус выдавал особенно красноречивую сентенцию, выскакивал перед камерой, махал флажком и кричал «Ура!»… Ребята, у меня волосы дыбом встали. Я никогда не слышал столь блестящей речи с точки зрения ораторского мастерства, но что до ее содержания… Я знаю две-три газеты в Нью-Йорке, которые отвалили бы за шестьдесят футов этой пленки с миллион долларов.

Пегги Гленн, сражаясь одновременно со смехом и недоверием, наклонилась к Курту, глядя прямо на него с недовольным видом.

– Нет, – снова запротестовала она, – это абсурд. Это… это, знаете ли, нездорово…

– Это ты мне говоришь, – мрачно проворчал Уоррен.

– …все эти милые благопристойные люди… Это отвратительно! Ты не можешь всерьез говорить… Абсурд! Я не верю в это!

– Детка, – примирительно произнес Уоррен, – это потому, что ты англичанка. Тебе не понять американских нравов. Для тебя подобное немыслимо, а для нас это лишь очередной скандал из тех, что периодически всплывают на передовицах газет. Только это скандал таких чудовищных масштабов, что… Слушай. Умолчим о том эффекте разорвавшейся бомбы, который эта пленка произведет дома. Конечно, она прикончит карьеру дяди Варпуса и многих других. Но представь только эффект, который эти заявления окажут на определенных официальных лиц в Италии и Германии! Им тут ничто не покажется смешным. Если они не вскочат незамедлительно с кресел с объявлением войны, то это только потому, что кто-то их будет в этот момент держать. Бах! Тринитротолуол?[36] Да по сравнению с этим тринитротолуол – просто хлопушка.

В каюте начало темнеть. Снаружи сгущались тучи, корабль качало, а волны с грохотом бились о его борт. На стойке над умывальником дребезжали стаканы и бутылки. Морган потянулся к выключателю и спросил:

– И кто-то украл у тебя эту пленку?

– Половину. Сейчас расскажу, что произошло. На следующее утро после этого карнавала дядя Варпус проснулся с осознанием того, что наделал. Он ворвался ко мне в комнату – оказалось, с семи утра его телефон обрывали остальные участники сего действа. К счастью, мне удалось его успокоить – ну, или я так думал. В итоге мы записали две катушки. Каждая катушка находилась вот в таком контейнере…

Порывшись под койкой, Уоррен достал большую прямоугольную коробку, окованную сталью, с ручкой, как у чемодана. Она была не заперта, и Уоррен открыл ее. Внутри лежали круглые жестяные футляры примерно десяти дюймов в диаметре с загадочными пометками на них, сделанными мелом. Один из футляров был открыт, и внутри лежала перепутанная, наполовину оборванная кинопленка.

– Я взял с собой кое-какие свои фильмы, – объяснил Курт, похлопав по коробке. – У меня есть небольшой проектор, и я собирался позабавить фильмами людей на другой стороне океана… В ночь, когда с дядей Варпусом случился этот приступ красноречия, я и сам был не в лучшей форме. Я велел дворецкому упаковать мои вещи и показал ему, как маркировать пленку. Теперь я понимаю, что, по всей видимости, перепутались обозначения. Я уничтожил две катушки, которые, по моему мнению, были теми самыми, но, как идиот, – Уоррен сунул в рот сигарету, – как идиот, я проверил лишь одну из них. В итоге я уничтожил сцену с кинжалом, Геттисбергскую речь и исполнение «Энни Лори», но… теперь я понимаю, что по ошибке избавился также от очень занятных кадров, снятых в зоопарке Бронкса.

– А остальное?

Уоррен указал на пол.

– А остальное без моего ведома оказалось в моем багаже. До сегодняшнего дня я даже не подозревал об этом. Боже, ну и ситуация! Понимаете, мне нужно было послать срочную радиограмму…

– О? – Мисс Гленн с подозрением посмотрела на него.

– Да, моему старику. И я пошел в радиорубку. Радист сказал, что как раз получил для меня радиограмму. Он еще сказал: «Похоже на шифр. Проверьте и посмотрите, все ли верно». Шифр. Хо-хо! Я посмотрел, и сообщение показалось таким странным, что я прочел его вслух. Понимаете, со всей этой предотъездной суматохой и нашими приключениями на корабле я совершенно забыл о той маленькой выходке моего дядюшки. К тому же там не было подписи – наверное, дядя Варпус не рискнул…

Уоррен скорбно покачал головой, являя собой достаточно странное зрелище – человек в тюрбане с сигаретой во рту и лицом нашкодившего школьника. Затем он достал из кармана полученную телеграмму.

– Там говорилось: «Нашел следы в мусоре тчк Гиллер…» – Это его дворецкий, давно в семье, не сказал бы ни слова, если бы дядя Варпус воровал в Белом Доме столовое серебро. «…Гиллер нервничает тчк Похоже на медведей тчк Та ли пленка тчк Срочно тчк Без шуток тчк Совет касательно медведей».

– Тшефо? – переспросил капитан Валвик, раскуривая сигарету.

– Он старался не выболтать ничего важного, – пояснил Уоррен. – Речь идет о медведях в зоопарке. Но, когда ты неожиданно получаешь такое сообщение, оно не имеет для тебя смысла. Я пререкался с радистом десять минут, и лишь потом до меня дошло. Откуда я знал, что радиограмму прислал дядя Варпус? Конечно, сразу я не сообразил, и тут меня осенило… Я помчался сюда, в каюту. Уже темнело, да и иллюминатор я зашторил… Но внутри кто-то был.

– И ты, конечно, не разглядел, кто именно? – спросил Морган.

– Когда я найду этого ублюдка, – прорычал Уоррен, вновь загораясь злобой и сверля убийственным взглядом бутылку с водой, – когда я найду его… Нет, черт возьми! Я лишь понял, что это мужчина. Он достал мою коробку с пленками, снял половину крышек (я это позже заметил) и уже держал нужную пленку в руках. Я бросился на него, и он ударил меня в лицо. Но я оторвал кусок пленки, когда пытался его схватить. Он вырвался – тут довольно тесно, да и корабль сильно качало, – а потом мы налетели на раковину, когда я пытался ударить его о стену. Я боялся отпустить пленку. А следующее, что я помню, – вся каюта завертелась. Это он огрел меня по затылку дубинкой. Я не потерял сознание, но из глаз у меня искры посыпались. Я его еще раз ударил и повалился на оторванный кусок пленки. Потом он распахнул дверь и как-то выбрался наружу. Наверное, я все же вырубился на несколько минут. Придя в себя, я вызвал стюарда, умылся и обнаружил… – Уоррен ногой приподнял распотрошенную пленку.

– Но ты его видел? – спросила девушка, с тревогой коснувшись головы Курта, что вызвало еще одно болезненное «Ой!» с его стороны. – Я имею в виду, ты ведь с ним дрался…

– Нет, говорю же, я не разглядел его! Это может быть кто угодно… Но вопрос в том, что же мне теперь делать? Я надеюсь на вашу помощь. Нужно вернуть эту пленку. У него примерно пятьдесят футов. Это практически вся.