В лагере пахло падалью. Запах шел снаружи, из-за забора, где река, насыпь и до ближайшей деревни километров двадцать. Где-то на том безлюдном отрезке находился его источник.

Люди не слышат этого запаха, иначе разбегались бы сразу. Тот, кто его издает, сам может убить. Точно может: мертвое мясо, которое передвигается с большой скоростью – такой коктейль не предвещает ничего хорошего.

Тварь вздыбила шерсть на холке и рысью побежала к забору. Прочь из лагеря с его запахами теплого живого мяса, такого притягательного для нее, что у меня одни проблемы. Она выбрала падаль, врага, а не еду, и я бежала вместе с ней. Мы редко что-то делаем вместе. Звериная часть моей души несговорчива и опасна, но сейчас мы действовали сообща.

Мы перемахнули забор, приземлились на вонючий куст земляники и побежали дальше. Запах падали трепетал в воздухе как приманка. Так пахнет смерть. Всегда неприятно, но что-то заставляет нас бежать навстречу, забыв обо всем. Глупость. Ярость. Гравитация.

Лес затих, я слышала только шум листьев на ветру и шорох сухих веток под собственными лапами. Ни птицы, ни зверька – все разбежались от меня. От нас. Впереди за лесом бежала река, и в морду мне уже дул влажный ветер. Говорят, любую нежить можно утопить в проточной воде. Типа, крещение, святой обряд. Я не очень-то верю, потому что первыми на ум приходят русалки, которых не утопишь.

От этих мыслей к горлу подступила тошнота. Противно было думать о них: куски падали, которые по недоразумению топчут землю.

Лес кончился. Мы вышли на песчаную насыпь и спустились к реке. Тварь у меня тоже воду не любит, но в этот раз бежала по бережку, иногда касаясь лапами воды, и ничего не замечала, кроме запаха впереди. Так пахнет ее враг. Так пахнет мой враг, и это то немногое, что у нас есть общего. Кроме тела, конечно.

Мы прошли уже километра три, когда я заметила, что запах отдаляется. Я думала, они идут к лагерю, но похоже, что деревня оказалась ближе. Ближе. Нежить редко задерживается в одном месте дольше, чем на одну ночь. Потому что после той ночи люди уже будут знать и будут напуганы… Хотя, говорят, они уважают адреналин. Наркотик. Тогда тем более скоро придут в лагерь.

Запах удалялся быстрее. Тварь пустилась галопом, но мы не поспевали. Кажется, они быстрее меня. Или торопятся: летом светает рано, а никакая нежить не терпит дневного света. Уже часа в четыре они попрячутся, как крысы по своим норам. А я опять стану собой и уже не смогу бегать так быстро. Они торопятся. Они чуют добычу.

Я прибавила ходу. Мы мчались за убегающим запахом смерти. У нее были свои дела. Ближайшую деревню я днем видела на карте: пятьсот человек. Этих меньше, намного меньше, но это слабое утешение. Надо бежать.

Я понятия не имела, что буду делать, если догоню. Бежала – и все. Попробую, наверное, задержать до рассвета, я-то не обожгусь, а вот нежить солнышка не любит… Если позволит мне дожить до рассвета.

Темнота стояла густая, как в последние часы перед утром. Луна скрылась в этой темноте, и нам с Тварью было неуютно. Зверю луна помогает. Других дураков нет. Мало времени. Надо спешить.

Река серебрилась в темноте, Тварь мчалась по берегу, не разбирая дороги. Мы вымокли все до брюха, когда запах смерти сузился в тонкий ручеек, ниточку, волосок. Через минуту с той стороны потянуло адреналином. Этот запах ни один зверь не пропустит.

Даже в темноте я далеко видела берег, насыпь и степь впереди, а деревня все не показывалась. Я втянула носом пьянящий адреналин и поняла, что опоздала.

Мы еще пробежали несколько минут – за адреналином нельзя не бежать. Деревня все не показывалась. Навстречу нам потянулся запах крови, и я уже силой развернула Тварь в сторону лагеря. Поздно.