Случайные совпадения событий всегда завораживали Фрайгейта.

Чистая случайность перевела его самого из potentio в essems[76].

Его отец родился и вырос в Терре-Хоте в Индиане, его мать — в Галене (Канзас). Практически у них не было ни малейшего шанса встретиться и зачать Питера Джейруса Фрайгейта, не правда ли? Особенно в 1918 году, когда люди, в общем, мало переезжали с места на место. Но его дед — красивый, богатый, картежник, любитель женщин и спиртного — Уильям Фрайгейт был вынужден предпринять деловую поездку в Канзас-Сити, что в Миссури. Он решил, что его старшему сыну Джеймсу было бы неплохо узнать кое-какие детали управления предприятиями отца, разбросанными по всему Среднему Западу. Поэтому он взял с собой этого двадцатилетнего юношу. Вместо того чтобы поехать на своем новом «паккарде», они воспользовались поездом.

Мать Питера в это время находилась в Канзас-Сити, где жила у своих родственников-немцев, пока обучалась в коммерческой школе. Хужер и Джейхок[77] никогда не слыхали друг о друге. У них не было ничего общего, кроме того, что они были люди-человеки и жили на Среднем Западе, то есть в районе куда более обширном, чем многие европейские страны.

И вот в один жаркий полдень будущая мамаша Фрайгейта зашла в аптеку, чтоб купить сандвич и стакан взбитого молока. А его будущий отец, сидевший на деловом совещании между отцом и заводчиком, продающим сельскохозяйственные машины, от скуки пришел в состояние полного обалдения. Когда пришел час ленча, оба пожилых мужчины отправились в салун. Джеймс, не пожелавший напиваться так рано, отправился в аптеку. Там его ждали приятный аромат мороженого, экстракта ванили, шоколада, поскрипывание двух больших вентиляторов, укрепленных на потолке, вид длинной мраморной стойки, журналов, выставленных на специальном стенде, и трех очаровательных девушек, сидящих на тонконогих металлических стульях вокруг маленького столика с мраморной столешницей. Он поглядел на них, как это сделал бы любой мужчина — старый или молодой. Потом сел, заказал шоколадную содовую и сандвич с ветчиной и захотел перелистать журналы, выставленные на стенде. Сначала он просмотрел их, а потом фантастический роман о путешествии во времени (в бумажной обложке). Подобная литература его не привлекала. В свое время он попробовал почитывать Герберта Уэллса, Жюля Верна, Г. Райдера Хаггарда и Фрэнка Рида-младшего, но его твердая хужерская башка начисто отвергла подобную белиберду.

На пути назад, как раз когда он проходил мимо столика, за которым сидели три хихикающие девицы, ему пришлось сделать прыжок в сторону, чтоб избежать столкновения с полным стаканом кока-колы. Одна из девушек, рассказывая что-то и размахивая при этом рукой, сшибла его со стола. Если б отец не был настороже, его брюки промокли бы наверняка. Да и сейчас кое-что попало на башмаки.

Девушка извинилась. Джеймс ответил, что тут не о чем и говорить. Он представился и спросил, нельзя ли ему присесть за их столик. Девочки были рады поболтать с красивым юношей, приехавшим из далекого штата Индиана. Дальше — больше. Прежде чем девушки отправились в свою расположенную поблизости школу, он назначил свидание Тедди Гриффитс. Она была самой тихой и вовсе не самой хорошенькой, но что-то в этой тоненькой девушке с тевтонскими чертами лица, но с индейскими прямыми черными волосами и большими темно-карими глазами привлекло внимание Джеймса.

«Избирательное притяжение», назвал это Питер Фрайгейт, не устыдившись стащить это определение у Гете.

Процесс ухаживания в те дни был совсем не так прост и легок, как во времена Питера. Джеймсу пришлось отправиться в резиденцию Кайзеров на Саранчовую улицу — долгое путешествие на трамвае, после которого его представили дяде и тетке. Затем они сидели на крылечке в компании с этими родственниками, вкушая домашнее печенье и мороженое. Около восьми часов он и Тедди отправились погулять вокруг квартала, болтая о том о сем. Вернувшись, Джеймс поблагодарил ее родственников за гостеприимство и попрощался с Тедди, даже не поцеловав ее. Но они переписывались, и через два месяца Джеймс совершил вторую поездку, на этот раз в одной из отцовских машин. В этот его приезд они с Тедди немножко понежничали, преимущественно в заднем ряду местного кинотеатра.

В третий приезд он женился на Тедди. Они выехали сразу же после венчания, чтобы успеть на поезд в Терре-Хоту. Джеймс любил говорить своему старшему сыну, что того следовало бы назвать Пульманом. «Тебя зачали в поезде, Пит, поэтому мне хотелось, чтоб твое имя напоминало об этом событии, но твоя мать с этим не согласилась».

Питер не знал, верить отцу или нет. Тот был большой выдумщик. Кроме того, он не мог представить себе мать спорящей с отцом. Джеймс был невысок ростом, но настоящий бантамский петушок, домашний Наполеон.

Такова была последовательность случайных событий, которые повлекли за собой переход Питера Джейруса Фрайгейта из состояния возможности в состояние реального существования. Если бы старый Уильям не решил взять старшего сына в Канзас-Сити, если бы содовая не привлекла Джеймса сильнее пива, если б девушка случайно не опрокинула стакан с кокой, то Питера Джейруса Фрайгейта попросту не существовало бы. Во всяком случае, не было бы той индивидуальности, которая сейчас носит это имя. А если бы его отцу ночью приснился сон, вызвавший у него семяизвержение, или он воспользовался бы презервативом брачной ночью, то он — Питер — тоже не родился бы. Или если той ночью родители не совершили бы полового акта, отложив — это дело по каким-нибудь причинам, яйцо ушло бы или утонуло в менструальном тампоне.

А что сказать о том сперматозоиде — одном из 300 000 000, которому удалось обогнать всех остальных в погоне за яйцом?

Пусть побеждает тот, кто извивается быстрее других! Так оно и вышло. Но если подумать, то дело было очень близко к тому, чтоб Питера не возникло.

А за ним следовала орда его братьев и сестер in potentio, из которых далеко не всем было суждено осуществиться. Они умерли, либо опоздав, либо не появившись вообще. Какая безумная трата плоти и духа! Многие ли сперматозоиды несли в себе зачатки его воображения и писательского таланта? Или эти задатки были заложены в яйце? Или они возникли при слиянии спермы и яйца, создав комбинацию генов, возможную лишь в сочетании данного сперматозоида с данным яйцом? Три его брата не обладали творческим воображением и почти начисто были лишены обычного. Его сестра имела пассивное воображение, она любила Аэнтези и научную фантастику, но склонности писать не имела. Что вызвало эти различия?

Окружение вряд ли может это объяснить. Ведь прочие испытывали те же влияния, что и он. Отец купил ту библиотеку маленьких красивых книжек в обложках из искусственной кожи… как, черт побери, было имя ее издателя?.. Это была одна из популярнейших домашних библиотек поры его детства. Но остальных его кровных эти истории не увлекали. Они не влюблялись в Шерлока Холмса и Ирену Адлер в «Скандале в Богемии», они не жалели монстра из «Франкенштейна», не дрались под стенами Трои с Ахиллом, не спускались в ледяные глубины, чтоб искать Беовульфа и Гренделя, не переносили вместе с Одиссеем невзгод его странствий, не сопровождали Путешественника во времени Уэллса, не посещали странные дикие звезды Олив Шнейдер, не убегали от ирокезов вместе с Натти Бумпо. Не интересовали их и другие книги, которые покупали ему родители: «Странствия пилигримов», «Том Сойер» и «Гекльберри Финн», «Остров сокровищ», «Арабские ночи», «Путешествия Гулливера». Они не рылись в небольшой местной библиотеке, где он впервые раскопал золото Фрэнка Баума, Ханса Андерсена, Эндрю Ланга, Джека Лондона, А. Конан Дойля, Эдгара Райса Берроуза, Редьярда Киплинга и Г. Райдера Хаггарда. Но не забыть бы и менее драгоценную серебряную руду: Ирвинга Крампа, А. Г. Хенти, Роя Роквуда, Оливера Кэрвуда, Джеффри Фарнолла, Роберта Сервиса, Энтони Хоупа и А. Хайят Берилл. Ведь в его личном пантеоне Неандерталец Ог и Рудольф Рассендил стояли почти вровень с Тарзаном, Джоном Картером Барсумским, Дороти Гейл из страны Оз, Одиссеем, Холмсом и Челленджером, Джимом Хокинсом, Аэшей, Алланом Квотермейном и Умслопогаасом.

В эту минуту самолюбие Питера приятно щекотала мысль, что он плыл на одном судне с человеком, послужившим моделью для легендарного Умслопогааса. А сам он работал палубным матросом для человека, породившего Бэка и Белого Клыка, Волка Ларсена, безымянного рассказчика из «До Адама», «Смока Беллью». Его безмерно радовало, что он ежедневно разговаривает с великим Томом Миксом, у которого не было равных в излюбленных приключенческих лентах Питера, если не считать Дугласа Фербенкса-старшего. Ах, если бы Фербенксы были тоже на борту! Но с тем же успехом можно было желать присутствия здесь и Дойля, и Твена, и Сервантеса, и Бёртона… Особенно Бёртона. И еще… но, пожалуй, на судне уже становится тесновато. Будь доволен тем, что есть. Впрочем, он никогда не бывал удовлетворен имеющимся.

Куда ж его так занесло? Ах да! Случайность — другое название Судьбы. Фрайгейт не верил, как верил Марк Твен, что все события, все черты характера человека твердо детерминированы.

«Со времени, когда первый атом великого Лаврентийского моря ударился о второй атом, наши судьбы предрешены». Что-то в этом духе сказал Марк Твен, вполне возможно, в своем пессимистичном эссе «Что есть человек?». Эта философия была спасением для тех, кто хочет укрыться от ответственности.

Не верил Фрайгейт и в то, во что верил Воннегут, этот Марк Твен XX века — что наши действия определяются исключительно химическим составом наших тел. Бог — это не Механик Великого Гаража на Небеси и не Божественный Нажиматель Кнопок. Если, конечно, он вообще существует. Фрайгейт не знал, что такое Бог, и часто сомневался, что Он есть.

Бог мог и не существовать, но Свободная Воля безусловно имела место. Правда, это была сила ограниченная, подавленная или испытывающая воздействие среды обитания, химикатов, мозговых травм, нервных заболеваний, лоботомий. Но человеческие существа не были простыми белковыми роботами. Ни один робот не мог менять настрой мозга и сам решать, как перепрограммировать себя, как вытащить себя наверх за ментальные шнурки от ботинок.

И все же мы рождаемся с различными генными комбинациями, и они до известной степени определяют наш интеллект, склонности, отношения, реакции — короче, наши характеры. Характер определяет судьбу, согласно одному древнему греку — Гераклиту. Но человек может изменить его/ее характер. Где-то там существует сила или сущность, которая говорит: «Я этого делать не буду», или «Никто не запретит мне делать то, что я хочу делать», или «Я был трусом, но сейчас я лев рыкающий!».

Иногда нам нужен внешний стимул или стимулятор, какой был у Железного Дровосека, у Страшилы и у Трусливого Льва. Ведь Волшебник дал им только то, чем они владели изначально. Мозги из смеси опилок, отрубей, булавок, иголок; шелковые сердца, набитые опилками; жидкость из квадратной зеленой бутылки с этикеткой «Смелость» — все это лишь безобидные возбуждающие лекарства.

С помощью мысли можно изменить свои эмоциональные реакции. Фрайгейт верил в это, хотя и не находил подтверждений в собственной практике.

Сам он был воспитан в семье приверженцев Христианской науки. Но когда ему исполнилось одиннадцать, родители послали его в пресвитерианскую школу, поскольку у них в это время наметился приступ религиозной апатии. Его мать в воскресные утра приводила в порядок кухню и ухаживала за детьми, а отец читал в это время «Чикаго трибюн». Хочешь — не хочешь, а Фрайгейт ходил в воскресную школу, а потом слушал церковную службу.

Таким образом, он получил два противоположных религиозных воспитания.

Одно верило в свободную волю, в то, что зло и материя — иллюзия, и в Дух как единственную реальность.

Другое верило в предопределение. Бог выбирал там и здесь мизерное число избранников для спасения, а остальным предоставлял свободу катиться в ад. И без всяких объяснений, почему это так. Что бы вы ни делали, изменить ничего нельзя. Раз Божественный Выбор сделан, все кончено. Вы можете жить чистейшей жизнью, молиться до изнеможения и надеяться. Но когда наступит конец вашего земного существования, вы попадете в изначально предназначенное вам место. Овны — те, кого Господь по необъяснимым причинам отметил своей милостью, — будут сидеть справа от Него. А козлища, отвергнутые по тем же таинственным мотивам, сбрасываются через специально приготовленный люк — в огонь; и святые, и грешники — все равно.

Когда Фрайгейту было двенадцать, у него начались кошмары по ночам, в которых Мэри Бейкер-Эдди и Жан Кальвин[78] сражались за его душу.

И не удивительно, что, когда ему исполнилось четырнадцать, он решил послать обе религии ко всем чертям. Со всеми их верованиями. И все же с ним осталась выжимка правил истового пуританизма. Его уста не произносили грязных слов; он вспыхивал, когда слышал похабный анекдот; не выносил запаха пива и виски; даже если б он любил их, он все равно отверг бы их с отвращением и с наслаждением купался бы в чувстве морального превосходства, сделав это.

Его отрочество было пыткой. В седьмом классе, когда его вызывали и просили повторить задание, его лицо краснело, а пенис рвался наружу из гульфика, восстав по зову огромных буферов учительницы. Вроде бы этого никто не замечал, но каждый раз, когда он поднимался, он был уверен, что тут же опозорится. И когда он сопровождал своих родителей в кино, где героиня появлялась в декольте или демонстрировала кусочек подвязки, он прикрывал ладонью местечко на штанах, чтоб скрыть мерещившееся ему шевеление плоти.

Яркий мигающий свет экрана обнаруживал его грех. Если б его родители знали, какие чувства обуревают сына, они пришли бы в ужас. И он никогда бы не осмелился взглянуть им в лицо.

Дважды отец говорил с ним о сексе. Один раз, когда ему было двенадцать лет. Видимо, мать заметила кровь на банном полотенце и сказала об этом отцу. Джеймс Фрайгейт, сопровождая речь многочисленными «э-э…», «гм-гм…» и смущенной улыбкой, спросил сына, не мастурбирует ли он. Питер одновременно и испугался, и возмутился. Он отклонил обвинение, хотя его отец действовал так, будто он не очень-то поверил сыну.

Однако последующее расследование показало, что, принимая ванну, Питер просто не оттягивал крайнюю плоть, чтоб хорошенько промыть то, что находится под ней. Он не хотел дотрагиваться до пениса. В результате под кожей накапливалась смегма[79]. Каким образом это обстоятельство могло привести к кровотечениям, ни Питер, ни его отец не знали. Но Питеру посоветовали мыться более тщательно, когда он купается. Кроме того, ему сообщили, что от рукоблудия загнивает мозг, и в качестве примера привели местного деревенского дурачка — мальчика, который мастурбировал прилюдно. С серьезным лицом отец сказал Питеру, что всякий, кто грешит рукоблудием, обязательно превращается в слюнявого идиота. Возможно, отец искренне верил в это. Во всяком случае, многие люди его поколения верили. А может, он просто выдал эту леденящую дух басню, пережившую один Бог знает сколько столетий или даже тысячелетий, чтоб хорошенько напугать сына.

Питер и сам мог бы выяснить, что все это не более чем предрассудок, что это рассуждение путает причину со следствием и вообще никуда не годится. Оно относилось к той же группе, что и уверенность, будто если вы будете есть сандвич с арахисовым маслом и желе в отхожем месте, то вас тут же заберет дьявол.

Питер не лгал. Он не впадал в грех Онана. Хотя почему этот грех именуется онанизмом, Питер не знал, поскольку Онан вовсе не занимался мастурбацией. Онан просто пользовался практикой, которую, как узнал, случайно подслушав, Питер, его отец называл «железнодорожным методом» — вынимать до наступления оргазма.

Кое-кто из приятелей Питера по младшим классам средней школы — «живчики», как их прозвали, бахвалились тем, что «дрочат». Один из них — дикий парнишка по имени Вернон (умер в 1942 году при падении самолета, на котором он тренировался, чтобы стать бомбардиром), мастурбировал даже на заднем сиденье трамвая по дороге домой с баскетбольного матча. Питер, который видел это, наблюдал за Верноном с отвращением и интересом одновременно; другие ребята хихикали.

Однажды Питер и его друг Боб Олвуд — такой же пуританин, как и Питер, — ехали на трамвае домой после позднего кино-сеанса. В вагоне никого не было, кроме весьма подержанной пергидрольной блондинки, сидевшей на первом сиденье. Когда трамвай пришел на конечную остановку на Элизабет-стрит, вожатый задернул занавес, отделив себя и блондинку от остальной части вагона, и погасил потолочные огни. Боб и Пит наблюдали за ними из дальнего конца вагона и увидели, как ноги женщины вдруг исчезли из виду. Только через несколько минут Питер понял, что там происходит. Женщине пришлось устроиться на каком-то узеньком карнизике перед вожатым, а может, даже и на самом моторе, лицом к вожатому, пока он трахал ее. Питер не сказал Бобу ни слова до тех пор, пока они не сошли с трамвая. Но Боб ему все равно не поверил.

Чему Питер поразился, так это собственной реакции. Ему было почему-то смешно. А может, он и завидовал… пожалуй, это вернее. «Правильная» реакция пришла позднее. Этот парень и его шлюха наверняка попадут в ад.