Будь я царем, не знал бы я коварства.

Я мирно бы народом управлял

И каждый день мне вверенное царство

Благодеяньем новым одарял.

Будь государственным я человеком,

Порадовал бы я и там и тут

Талантливых людей пристойным чеком;

Ведь, правда, стоит этого их труд.

Будь я епископ несколько минут,

Я постарался б вслед за молинистом

Договориться с грубым янсенистом.

Но если б я прелестницу любил,

Я с нею никогда б не расставался,

Чтоб праздником день каждый начинался,

Чтоб вечно новым этот праздник был,

Поддерживая в ней любовный ныл.

Любовники, как горько расставанье!

В нем множество опасностей для вас,

И можете вы заслужить названье

Рогатого на дню по десять раз.

Едва Шандос последние завесы

Сорвал с дрожащих прелестей Агнесы,

Как вдруг Иоанна из рядов в ряды

Несется воплощением беды.

Непобедимое копье Деборы

Пронзило Дильдо грозного, который

Уворовал сокровища Клерво

И осквернил монахинь Фонтевро.

Потом второй удар, такой же ловкий,

Сбил Фонкинара, годного к веревке;

Хоть он и был на севере рожден,

В Гибернии^{147}, где снег со всех сторон,

Но, словно отпрыск южного народа,

Во Франции повесничал три года.

Затем погиб и рыцарь Галифакс,

И брат его двоюродный Боркас,

И Мидарблу, родителя проклявший,

И Бартонэй, жену у брата взявший.

И каждый, кто с ней рядом мчался в бой, —

И рыцарь знатный, и солдат простой,

Копьем с десяток англичан пронзает.

Смерть мчится сзади, страх опережает:

Могло казаться в тот ужасный миг,

Что грозный бог сражается за них.

В разгаре брани, в пекле битвы шумной

Наш брат Лурди взывает, как безумный:

«Дрожите, бритты! Девушка она,

Святым Денисом вооружена.

Да, девушка, и чудеса свершает,

Ее рука препятствия не знает;

Пади же ниц, грязь английская вся,

Ее благословения прося!»

Неистовый Тальбот, не зная страха,

Приказывает захватить монаха;

Его связали, но, мученьям рад,

Не устает вопить смиренный брат:

«Я мученик; британец гордый, ведай,

Что девственность останется с победой!»

Наивны люди; в слабых их сердцах

Все оставляет след, как в мягкой глине.

Всего же легче, кажется, поныне,

Ошеломить нас и внушить нам страх!

Добряк Лурди своим ужасным криком

Гораздо больше напугал солдат,

Чем амазонка в наступленье диком

И все герои, что за ней летят.

Привычка верить чуду без сомнений,

Дух заблуждений, головокружений,

Видений без начала и конца,

Совсем смутил британские сердца.

Британцы знали боевые громы,

Но были с философией они

В те времена не очень-то знакомы, —

Встречаешь умных только в наши дни.

Шандос, уверенный в удачном бое,

Кричит своим: «Британские герои,

За мной, направо!» Он сказал, но тут

Все повернули влево и бегут.

Так некогда в равнине плодородной,

Там, где Евфрат струится многоводный,

Когда решил людской надменный род

Воздвигнуть столп до божиих высот^{{148}{149}{150}{151}{152}{153}},

Бог, этого соседства не желая,

В сто языков язык их превратил.

Кому была нужна вода простая,

Тому сосед известку подносил,

И весь народ, осмеян богом сил,

Рассеялся, постройку оставляя.

Тотчас же осажденный Орлеан

Узнал про пораженье англичан:

Летит молва на легких крыльях птицы,

Повсюду славя доблести девицы.

Вы знаете великолепный пыл

Французов; он всегда таким же был.

Они идут на битву, как на праздник.

Бастардов украшенье, Дюнуа^{154}, —

За Марса приняла б его молва, —

За ним Сентрайль, Ла Гир, Ришмон-проказник

И Ла Тримуйль спешат из стен в луга

И, будто бы преследуя врага,

Кричат: «Кому здесь жизнь не дорога?»

Но враг их поджидал: за воротами

Тальбот, весьма благоразумный вождь,

Учтя их возрастающую мощь,

Расположился с десятью полками.

Он, руки к небу страстно вознося,

Амуром и Георгием клялся,

Что скоро въедет в город осажденный.

Жила мечта в нем, нет, пожалуй, две:

Давно пылала страстью потаенной

К нему супруга толстого Луве.

И гордый воин, смелый и упрямый,

Мечтал владеть и городом и дамой.

Лишь выступили рыцари, и вот

Им на голову падает Тальбот;

Они смешались, и борьба идет.

Равнины орлеанские, вы были

Свидетелями тягостных усилий,

Кровь человечья веществом своим

Вас унавозила на двести зим.

Нет, никогда ни Мальплакэ^{155}, ни Зама,

Ни сам Фарсал, классическая яма^{{156}{157}{158}{159}{160}{161}{162}{163}{164}},

Все знаменитые места боев

Не видели так много мертвецов.

И друг о друга копья ударялись

И, словно щепки, пополам ломались;

Копыта вздыбившихся лошадей

Давили обезумевших людей;

Снопы огней, рождаясь под мечами,

С полуденными спорили лучами;

Отрубленные, посреди травы,

Катались руки, ноги и главы.

С высот небесных ангелы сраженья,

Надменный Михаил и тот, другой,

Что персов усмирил своей рукой^{165}{166},

Склонились вниз, полны благоволенья,

И наблюдали этот страшный бой.

Архангел в руку взял весы закона^{167}{168},

Какими взвешивают в небесах;

И вот уже лежат на тех весах

Судьба и Франции и Альбиона.

Герои наши, взвешенные тут,

Не вытянули надобного счета,

Их перевесила судьба Тальбота;

Так порешил небесный тайный суд.

Ришмон, усердно несший ратный труд,

Пронзен стрелой от задницы до ляжки;

Старик Сентрайль был сильно ранен в пах

Куда — Ла Гир, не назову я, ах!

Но как мне жаль любовницы-бедняжки!

А Ла Тримуйль был загнан в ров с водой

И вышел с переломленной рукой.

Пришлось вернуться воинам увечным,

И лечь в постель понадобилось им.

То было карой, посланной предвечным

За дерзкую насмешку над святым.

Бог и казнит и милует, как хочет:

Никто, Кенель^{169}, не вступит в спор с тобой

И Дюнуа не поражен судьбой,

Которую творец безумцам прочит.

Тогда как те, оставив страшный бой,

В носилках были снесены домой,

Свой рок и Девственницу проклиная,

Мой Дюнуа, как молния летая,

Нигде не ранен, рубит англичан,

Сбивает их ряды, как ураган,

Дорогу пролагает и нежданно

Выходит к месту, где разит Иоанна.

Так два потока, ужас пастухов,

С вершины гор стремительно слетая,

Смешавшеюся яростью валов

Сметают прочь богатства урожая:

Еще грозней Иоанна с Дюнуа,

Соединенные для торжества.

Упоены, они так быстро мчались,

Так дико с англичанами сражались,

Что скоро с войском остальным расстались.

Спустилась ночь; Иоанна и герой,

Не видя никого перед собой,

«За Францию!» — последний раз вскричали

И на опушке леса тихо стали.

При лунном свете ищут путь назад,

Но только даром по лесу кружат;

Они клянут обманчивую славу,

Измучены и страшно голодны;

Не ужинав, ложиться спать в канаву —

Дурная привилегия войны.

Так судно без руля, в ночи беззвездной,

По воле ветра носится над бездной.

Пред ними пробежав, какой-то пес

Надежду на спасенье им принес;

Он приближается, он громко лает,

Кивает мордой и хвостом виляет,

То побежит вперед, то повернет,

Как будто их по-своему зовет:

«Идите, господа, вослед за мною,

Приятнейший я вам ночлег открою».

Герои наши поняли тотчас,

Что хочет он, по выраженью глаз;

С надеждою пустились вновь в дорогу,

О благе Карла помолившись богу,

И состязались в лести меж собой,

Хваля друг друга за недавний бой.

Порою рыцарь сладострастным взглядом

Смотрел на девушку, скача с ней рядом;

Но ведал он, что от ее цветка

Зависит честь французского народа,

Что Франция погибла на века,

Когда он будет сорван раньше года.

Он усмирил желания свои:

Он Францию предпочитал любви.

Но все ж, когда, попав в ухаб дороги,

Святой осел неверно ставил ноги,

Воспламенен, но сдержан, Дюнуа

Одной рукой поддерживал подругу,

А та в ответ, по воле естества,

Плечом склонялась на его кольчугу,

И головы касалась голова.

И вот, пока герои наши мчались,

Нередко губы их соприкасались —

Конечно, чтобы говорить вблизи

Об Англии с их родиной в связи.

О Кенигсмарк^{170}{171}, в истории прочли мы,

Что шведский Карл, воитель нелюдимый,

Монархов победитель и любви,

К двору не принял прелести твои:

Боялся Карл плененным быть тобою;

Он мудр был, отступив перед бедою.

Но быть с Иоанною и помнить честь,

За стол голодным сесть и все ж не есть, —

Такой победе мы венок уделим.

Был рыцарь схож с Робертом д’Арбрисселем^{172}{173},

Святым, который некогда любил,

Чтоб с ним в постели две монашки спали,

Ласкал округлость двух мясистых талий,

Четыре груди — и не согрешил.

На утренней заре предстал их взглядам

Дворец великолепный с пышным садом,

Сияя беломраморной стеной,

Дорической и длинной колоннадой,

Балконами из яшмы дорогой,

Из дивного фарфора балюстрадой.

Герои наши, смущены, стоят,

Им кажется, что это райский сад.

Собака лает, и тотчас же трубы

Играют марш, и сорок гайдуков,

Все в золоте, на сапогах раструбы,

Выходят, принимая пришлецов.

Двух молодых пажей услыша зов,

Они за ними в помещенье входят;

Там в золотые бани их уводят

Служанки; и, омытые, потом

Едою подкрепившись и вином,

Они легли в расшитые постели

И до ночи героями храпели.

Но надо вам узнать, что господин

Такого замка и таких долин

Был сыном одного из тех высоких

Небесных гениев, что иногда

Свое величье духов звездооких

Средь смертных забывают без труда.

Сошелся этот гений исполинский

С монахиней одной бенедиктинской,

И родился у них Гермафродит,

Великий некромант, волшебник лысый,

Сын гения и матери Алисы.

Вот год пятнадцатый ему стучит,

И дух, покинув горнюю обитель,

Ему речет: «Дитя, я твой родитель!

Я волю прихожу узнать твою;

Проси, что хочешь; все тебе даю».

Гермафродит, рожденный похотливым —

Он в этом мать с отцом не посрамил, —

Сказал: «Я создан, чтобы быть счастливым;

В себе я чую всех желаний пыл —

Так сделай же, чтоб я их утолил!

Мне надо — страсть моя тому причиной —

И женщиной в любви быть, и мужчиной,

Мужчиной быть, когда пылает день,

И женщиной — когда ложится тень».

Инкуб^{174} сказал: «Исполнено желанье!»

И с той поры бесстыдное созданье

Двойное получает ликованье.

Так собеседник божества Платон^{175}{176},

О людях говоря, был убежден,

Что первыми из первозданной глины

Чудесные явились андрогины;

Как существа двуполые, они

Питались наслаждением одни.

Гермафродит был высшее созданье.

Ведь к самому себе питать желанье —

Совсем не самый совершенный рок;

Блаженней, кто внушить желанье мог

Вкусить вдвоем двойное трепетанье.

Ему его придворных хор поет,

Что он то Афродита, то Эрот:

Ему повсюду ищут дев прекрасных,

И юношей, и вдов, на все согласных.

Но попросить Гермафродит забыл

О даре, для него необходимом,

Без коего восторг не полным был,

О даре… ну, каком? — да быть любимым.

И сделал бог, карая колдуна,

Его уродливей, чем сатана.

Его глаза не ведали победы,

Напрасно он устраивал беседы,

Балы, концерты, всюду лил духи

И даже иногда писал стихи.

Но днем, в руках красавицу сжимая,

И по ночам, покорно отдавая

Возлюбленному женственный свой пыл,

Он чувствовал, что он обманут был.

Он получал в ответ на все объятья

Презрение, обиды и проклятья:

Ему являл воочью божий суд,

Что власть и мощь блаженства не дают.

«Как, — говорил он, — каждая служанка

Покоится в возлюбленных руках,

У каждого солдата — поселянка,

У каждой послушницы есть монах.

Лишь я, богач, владыка, гений — ах! —

Лишь я лишен в круговороте этом

Блаженства, ведомого целым светом!»

Он четырьмя стихиями клялся

Карать и дев, и юношей коварных,

Которым полюбить его нельзя,

Чтоб стала окровавленной стезя

Сердец жестоких и неблагодарных.

По-царски относился он к гостям,

И бронзовая Савская царица^{177},

Фалестра, македонская девица,

Любезные двум царственным сердцам,

Таких даров, какие ожидали

К нему въезжавших рыцарей и дам,

От данников своих не получали.

Но если гость в неведенье своем

Отказывал ему в благоволенье

Или оказывал сопротивленье,

Бывал посажен на кол он живьем.

Спустился вечер, — господин был дамой,

Четыре вестника подходят прямо

К красавцу Дюнуа сказать, что он

От имени хозяйки приглашен

На антресоли в час, когда Иоанна

Пойдет за стол под музыку органа.

И Дюнуа, весь надушен, вошел

В ту комнату, где ждал накрытый стол,

Такой же, как у дщери Птолемея^{178},

Что, вечным вожделеньем пламенея,

Великих римлян милыми звала,

И возлежали у ее стола

Могучий Цезарь, пьяница Антоний;

Такой же, полный яств и благовоний,

Как тот, за коим пил со мной монах,

Король обжор в пяти монастырях;

Такой же, за каким в чертогах вечных, —

Когда не лгали нам Орфей, Назон,

Гомер, почтенный Гесиод, Платон, —

Отец богов, пример мужей беспечных,

Вдали Юноны ужинал тайком

С Европой иль Семелою вдвоем^{179}.

На дивный стол принесены корзины

Руками благородной Евфрозины

И Талии с Аглаей^{180} молодой, —

Так в небесах трех граций называют;

Педанты наши их, увы, не знают;

Там вместе с Гебою нектар златой

Льет сын царя, поставившего Трою^{181}{182},

Который, вознесенный над землей,

Утехою был Зевсу потайною.

Вот за таким столом Гермафродит

С бастардом поздно вечером сидит.

Блистает госпожа своим нарядом,

На ней алмазы — удивленье взглядам;

Вкруг желтой шеи и косматых рук

Обвязаны рубины и жемчуг;

Еще страшней она была такою.

Она бросается на грудь герою,

И Дюнуа впервые побледнел.

Но даже средь смелейших был он смел

И попытался нежностью взаимной

Хозяйке отплатить гостеприимной.

На безобразие ее смотря,

Он думал: «Совершу же подвиг я!»

Но не свершил: чудеснейшая доблесть

Ей недоступную имеет область.

Гермафродит почувствовал печаль,

Но все ж ему бастарда стало жаль,

И был в душе польщен он, без сомненья,

Усильем, явственным для зорких глаз.

Им были почтены на этот раз

Отвага и похвальные стремленья.

«На завтра, — молвил, — можно отложить

Реванш. Но примените все уменье,

Чтоб страсть преодолела уваженье,

И приготовьтесь мужественней быть».

Прекрасная предшественница света

Уж на востоке в золото одета:

А в этот самый миг меняет вид,

Мужчиной делаясь, Гермафродит.

Тогда, от нового желанья пьяный,

Отыскивает он постель Иоанны,

Отдергивает занавес и, грудь

Рукой бесстыдной силясь ущипнуть,

К ней поцелуем приникая страстно,

На стыд небесный посягает властно.

Чем он страстней, тем более урод.

Иоанна, гневом праведным вскипая,

Могучую затрещину дает

По гнусной образине негодяя.

Так видел я не раз в моих полях:

На мураве зеленой кобылица,

По масти — настоящая тигрица,

На мускулистых и тугих ногах,

Сбивает неожиданным ляганьем

Осла, который был настолько глуп,

Что, полный грубым и тупым желаньем,

Уже взобрался на любимый круп.

Иоанна поспешила, вне сомненья:

Просить хозяин вправе уваженья.

Стыд под защиту мудрецы берут,

Не потерплю я на него гонений;

Но если принц, особенно же гений,

Становится пред вами на колени,

Тогда ему пощечин не дают.

И сын Алисы, хоть урод и плут,

Досель таких не ведал приключений

И никогда избитым не был тут.

Вот он кричит; и мигом разный люд,

Пажи, прислуга, стражи, все бегут:

Один из них клянется, что девица

На Дюнуа не стала бы сердиться.

О клевета, ужасный яд дворцов,

Доносы, ложь и взгляд косой и узкий,

И над любовью властен тот же ков,

Которым преисполнен двор французский!

Гермафродит наш вдвое оскорблен

И отомстить немедля хочет он.

Он произнес как только мог сердитей:

«Друзья, обоих на кол посадите!»

Они ему внимают, и тотчас

Подготовляться пытка началась.

Герои, драгоценные отчизне,

Должны погибнуть при начале жизни.

Веревкой связан Дюнуа и гол,

Готовый сесть на заостренный кол.

И сразу же, чтоб угодить тирану,

К столбу подводят гордую Иоанну;

За прелесть и пощечину ее

Ей злое отомстит небытие.

Удар кнута терзает плоть бедняжки,

Она последней лишена рубашки

И отдана мучителям своим.

Прекрасный Дюнуа, покорный им,

Сбирается в последнюю дорогу

И набожно творит молитву богу;

Но как найти в глазах его тревогу?

Он палачей своих дивил порой;

В его лице читалось: вот герой!

Когда ж героя взоры различили

Чудесную отмстительницу лилий,

Готовую сойти в могильный склеп,

Непостоянство вспомнил он судеб;

И, зная, что ее посадят на кол,

Такую благородную в борьбе,

Прекрасную такую, он заплакал,

Как никогда не плакал о себе.

Не менее горда и человечна,

Иоанна, страха чуждая, сердечно

На рыцаря смотрела своего

И сокрушалась только за него;

Их юность, тел прекрасных белоснежность

В них против воли пробуждали нежность.

Такой прекрасный, скромный, нежный пыл

Родился лишь у края их могил,

В тот миг, как колокольчиком зазвякал,

С досадой прежней ревность слив теперь,

И подал знак, чтоб их сажали на кол

Противный небесам двуполый зверь.

Но в тот же миг громоподобный голос,

На головах вздымая каждый волос,

Раздался: «Погодите их сажать!

Постойте!» И решили подождать

Злодеи, обнаружив не без страха

На ступенях огромного монаха;

Веревкою был препоясан он,

И в нем легко был узнан Грибурдон.

Как гончая, несясь между кустами,

Почует вдруг привычными ноздрями

Знакомый запах, сквозь лесную сень,

Где скрылся убегающий олень,

И вот летит вперед на резвых лапах.

Не видя дичи, только чуя запах,

В погоне перепрыгивает рвы,

Назад не поворотит головы;

Так тот, кому патрон Франциск Ассизский,

Примчался на погонщике верхом

Пройденным Девственницею путем,

Упорно добиваясь цели низкой.

«О, сын Алисы, — так воскликнул он, —

Во имя сатанинских всех имен,

Во имя духа вашего папаши,

Во имя вашей набожной мамаши,

Спасите ту, по ком томлюсь, любя.

Я за обоих отдаю себя,

Когда на рыцаря и на Иоанну

Негодованье охватило вас,

На место непокорных сам я стану;

Кто я такой — вы слышали не раз.

Вот, на придачу, мул, весьма пристойный,

Примерный скот, меня носить достойный;

Он ваш, и я б охотно присягнул,

Что скажете вы: по монаху мул.

О Дюнуа я толковать не стану,

Что проку в нем? Подайте нам Иоанну;

За девушку, которой пленены,

Не пожалеем мы любой цены».

Иоанна слушала слова такие

И содрогалась: помыслы святые,

И девственность, и слава для нее

Дороже сделались, чем бытие.

И благодать, святой подарок божий,

Прекрасного бастарда ей дороже.

Она в слезах молила небеса,

Да пронесут они опасность мимо,

И, закрывая грустные глаза,

Незрячая, желала быть незримой.

И Дюнуа был скорбью обуян.

«Как, — думал он, — расстриженный болван

Возьмет Иоанну, Францию погубит!

Судьба волшебников бесчестных любит,

Тогда как я, послушный до сих пор,

Я потуплял горящий страстью взор!»

Услыша вежливое предложенье,

Улыбкой отвечал Гермафродит;

Готов его принять без возраженья,

Уже доволен он и не сердит.

«Вы с мулом, — он монаху говорит, —

Готовы оба будьте: я прощаю

Французов; я их вам предоставляю».

Владел монах Иакова жезлом^{183},

И перстнем Соломона, и ключом;

Он также обладал волшебной тростью,

Придуманной египетским жрецом,

И помелом, принесшим с дикой злостью

Беззубую к царю Саулу гостью^{184},

Когда в Эндоре, заклиная тьму,

Она призвала мертвеца к нему.

Был Грибурдон не хуже по уму:

Круг начертав, он взял немного глины,

Помазал ею нос своей скотины

И произнес слова — источник сил,

Которым персов Зороастр учил^{185}{186}.

Услыша сатанинское наречье, —

О, чудеса! О, власть нечеловечья! —

На две ноги тотчас поднялся мул,

Передними уздечку отстегнул,

Густая шерсть сменилась волосами,

И шапочка явилась над ушами.

Не так ли некогда великий царь^{{187}{188}{189}{190}},

За злобу сердца осужденный богом

Быком щипать траву по всем дорогам,

Стал человеком наконец, как встарь?

Под синим куполом небесной сферы

Святой Денис, печален свыше меры,

Услышал Девственницы слабый стон;

К ней на подмогу устремился б он,

Когда бы сам он не был затруднен.

Денисовой поездкой оскорблен,

Один весьма почтенный небожитель,

Святой Георгий, Англии святитель^{191},

Открыто возмущался, что Денис

Без позволения спустился вниз,

Стараясь, как непрошеный воитель.

И скоро, слово за слово, они,

Разгорячась, дошли до руготни.

В характере британского святого

Всегда есть след чего-то островного:

Пускай душа в раю поселена,

Родная всюду скажется страна;

Так выговор хранит провинциальный

Сановник важный и официальный.

Но мне пора, читатель, отдохнуть;

Мне предстоит еще немалый путь.

Когда-нибудь, но только не сегодня,

Я расскажу вам, с помощью господней,

К каким событьям это привело,

Что сталось с Девой, что произошло

На небе, на земле и в преисподней.