Еще не все — быть смелым и спокойным,

Встречая смерть в пороховом дыму,

И хладнокровно в грохоте нестройном

Командовать отряду своему;

Везде героев мы нашли бы тьму,

И каждый был бы воином достойным.

Кто скажет мне, что Франции сыны

Искусней и бестрепетней убийцы,

Чем дети гордой английской страны?

Иль что германцев выше иберийцы^{94}?

Все били, все бывали сражены.

Конде великий был разбит Тюренном^{95}{96},

Виллар бежал с позором несомненным^{97}{98},

И, Станислава доблестный оплот,

Солдат венчанный, шведский Дон-Кихот^{99},

Средь смельчаков смельчак необычайный,

Не уступил ли северный король

Сопернику, презренному дотоль,

Победный лавр во глубине Украйны?^{100}

По-моему, полезнее вождям

Уменье очаровывать невежду:

Облечь себя в священную одежду

И ею ослеплять глаза врагам.

Так римляне — мир падал к их ногам —

Одолевали при посредстве чуда.

В руках у них была пророчеств груда.

Юпитер, Марс, Поллукс^{101}, весь сонм богов

Водили их орла громить врагов.

Вакх, в Азию низринувшийся тучей,

Надменный Александр^{102}, Геракл могучий,

Чтоб над врагами властвовать верней,

За Зевсовых сходили сыновей:

И перед ними чередой смиренной

Клонились в прах властители вселенной,

На них взирая робко издали.

Дениса те примеры увлекли,

II он хотел, чтобы его Иоанне

Те ж почести воздали англичане,

Чтобы Бедфорд и влюбчивый Тальбот,

Шандос и весь его безбожный род

Поверили, что грозная девица —

Карающая божия десница.

Чтоб этот смелый план его прошел,

Бенедиктинца он себе нашел,

Но не из тех, чьи книжные громады

Всей Франции обогащают склады,

А мелкого, кому и книг не надо,

Когда латинский требник он прочел.

И брат Лурди^{103}, слуга смиренный богу,

Снаряжен был в далекую дорогу.

На вечно мрачной стороне луны

Есть рай, где дураки расселены^{104}{105}.

Там, на откосах пропасти огромной,

Где только Хаос, только Ночь и Ад

С начала мироздания царят

И силою своей кичатся темной,

Находится пещерная страна,

Откуда благость солнца не видна,

А виден, вместо солнца, свет ужасный,

Холодный, лживый, трепетный, неясный,

Болотные огни со всех сторон,

И чертовщиной воздух населен.

Царица Глупость властвует страною:

Ребенок старый с бородой седою,

Кося и, как Данше, разинув рот^{106}{107},

Гремушкой вместо скипетра трясет.

Невежество — отец ее законный,

А чада, что стоят под сенью тронной, —

Упрямство, Гордость, Леность и затем

Наивность, доверяющая всем.

Ей каждый служит, каждый ей дивится,

И мнит она, что истинно царица,

Хотя на деле Глупость — только тень

Пустышка, погрузившаяся в лень:

Ведь Плутня состоит ее министром,

Все делается этим другом быстрым,

А Глупость слушается целый день.

Он ко двору ее приблизил скопы

Тех, что умеют делать гороскопы,

Чистосердечно лгущих каждый час,

И простаков, и жуликов зараз.

Алхимиков там повстречаешь тоже,

Что ищут золота, а без штанов,

И розенкрейцеров^{108}, и всех глупцов,

Для богословья лезущих из кожи.

Посланником в сию страну чудес

Лурди был выбран из своих собратий.

Когда закрыла ночь чело небес

Завесою таинственных заклятий,

В рай дураков^{109}{110} на легких крыльях сна

Его душа была вознесена.

Он удивляться не любил некстати

И, будучи уже при том дворе,

Все думал, что еще в монастыре.

Сперва он погрузился в созерцанье

Картин, украсивших святое зданье.

Какодемон, воздвигший этот храм^{111},

Царапал для забавы по стенам

Наброски, представляющие верно

Все наши сумасбродства, планов тьму,

Задуманных и выполненных скверно,

Хоть «Вестник»^{112} хвалит их не по уму.

В необычайнейшем из всех музеев,

Среди толпы плутов и ротозеев

Шотландец Лоу прежде всех поспел;

Король французов новый, он надел

Из золотой бумаги диадему

И написал на ней свою систему;^{113}{114}

И не найдете вы руки щедрей

В раздаче людям мыльных пузырей:

Монах, судья и пьяница отпетый

Из алчности несут ему монеты.

Какое зрелище! Одна из пар —

С достаточным Молиной Эскобар;^{115}{116}

Хитрец Дусен, приспешник иезуита,

Стоит с чудесной буллою раскрытой,

Ее творец^{117}{118} склоняется над ним.

Над буллой той смеялся даже Рим,

Но все ж она источник ядовитый

Всех наших распрей, наших крикунов

И, что еще ужаснее, томов,

Отравой полных ереси негодной,

Отравой и снотворной и бесплодной.

Беллерофонты новые^{119} легки,

Глаза закрывши, на химерах рыщут,

Своих противников повсюду ищут,

И, вместо бранных труб, у них свистки;

Неистово, кого, не видя сами,

Они разят с размаху пузырями.

О, сколько, господи, томов больших,

Постановлений, объяснений их,

Которые ждут новых объяснений!

О летописец эллинских сражений,

Воспевший также в мудрости своей

Сражения лягушек и мышей^{120},

Из гроба встань, иди прославить войны,

Рожденные той буллой беспокойной!

Вот янсенист, судьбы покорный сын,

Потерянный для вечной благодати;

На знамени — блаженный Августин^{121};

Он «за немногих» вышел против рати^{122},

И сотня согнутых спешит врагов

На спинах сотни маленьких попов.

Но полно, полно! Распри, прекратитесь!

Дорогу, простофили! Расступитесь!

В Медардовом приходе видит взор

Могилы бедный и простой забор,

Но дух святой свои являет силы

Всей Франции из мрака той могилы;^{123}

За исцеленьем к ней спешит слепой

И ощупью идет к себе домой;

Приводят к ней несчастного хромого,

Он прыгает и вдруг хромает снова;

Глухой стоит, не слыша ничего;

А простаки кричат про торжество,

Про чудо явленное, и ликуют,

И доброго Париса гроб целуют^{{124}{125}{126}},

А брат Лурди глядит во все глаза

На их толпу и славит небеса,

Хохочет глупо, руки поднимая,

Дивится, ничего не понимая.

А вон и тот святейший трибунал,

Где властвуют монах и кардинал,

Дружина инквизиторов ученых,

Ханжами-сыщиками окруженных.

Сидят святые эти доктора

В одеждах из совиного пера;

Ослиные на голове их уши,

И, чтобы взвешивать, как должно, души,

Добро и зло, весы у них в руках,

И чашки глубоки на тех весах.

В одной — богатства, собранные ими,

Кровь кающихся чанами большими,

А буллы, грамоты и ектеньи

Ползут через края второй бадьи.

Ученейшая эта ассамблея

На бедного взирает Галилея^{127},

Который молит, на колени став:

Он осужден за то лишь, что был прав.

Что за огонь над городом пылает?

То на костре священник умирает.

Двенадцать шельм справляют торжество:

Юрбен Грандье горит за колдовство^{128}{129}.

И ты, прекрасная Элеонора^{130}{131},

Парламент надругался над тобой,

Продажная, безграмотная свора

Тебя в огонь швырнула золотой,

Решив, что ты в союзе с Сатаной.

Ах, Глупость, Франции сестра родная!

Должны лишь в ад и папу верить мы

И повторять, не думая, псалмы!

А ты, указ, плод отческой заботы,

За Аристотеля и против рвоты!^{132}{133}

И вы, Жирар, мой милый иезуит^{134},

Пускай и вас перо мое почтит.

Я вижу вас, девичий исповедник,

Святоша нежный, страстный проповедник!

Что скажете про набожную страсть

Красавицы, попавшей в вашу власть?

Я уважаю ваше приключенье;

Глубоко человечен ваш рассказ;

В природе нет такого преступленья,

II столькие грешили больше вас!

Но, друг мой, удивлен я без предела,

Что Сатана вмешался в ваше дело.

Никто из тех, кем вы очернены,

Монах и поп, писец и обвинитель,

Судья, свидетель, враг и покровитель,

Ручаюсь головой, не колдуны.

Лурди взирает, как парламент разом

Посланья двадцати прелатов жжет

И уничтожить весь Лойолин род

Повелевает именным указом;

А после — сам парламент виноват:

Кенель в унынье, а Лойола рад^{135}.

Париж скорбит о строгости столь редкой

И утешает душу опереткой.

О Глупость, о беременная мать,

Во все века умела ты рождать

Гораздо больше смертных, чем Кибела^{136}

Бессмертных некогда родить умела;

И смотришь ты довольно, как их рать

В моей отчизне густо закишела;

Туп переводчик, толкователь туп,

Глуп автор, но читатель столь же глуп.

К тебе взываю, Глупость, к силе вечной:

Открой мне высших замыслов тайник,

Скажи, кто всех безмозглей в бесконечной

Толпе отцов тупых и плоских книг,

Кто чаще всех ревет с ослами вкупе

И жаждет истолочь водицу в ступе?

Ага, я знаю, этим знаменит

Отец Бертье, почтенный иезуит^{137}.

Пока Денис, о Франции радея,

Подготовлял с той стороны луны

Во вред врагам невинные затеи,

Иные сцены были здесь видны,

В подлунной, где народ еще глупее.

Король уже несется в Орлеан,

Его знамена треплет ураган,

И, рядом с королем скача, Иоанна

Твердит ему о Реймсе неустанно.

Вы видите ль оруженосцев ряд,

Цвет рыцарства, чарующего взгляд?

Поднявши копья, войско рвется к бою

Вослед за амазонкою святою.

Так точно пол мужской, любя добро,

Другому полу служит в Фонтевро^{{138}{139}{140}},

Где в женских ручках даже скипетр самый

И где мужчин благословляют дамы.

Прекрасная Агнеса в этот миг

К ушедшему протягивала руки,

Не в силах победить избытка муки,

И смертный холод в сердце ей проник;

Но друг Бонно, всегда во всем искусный,

Вернул ее к действительности грустной.

Она открыла светлые глаза,

И за слезою потекла слеза.

Потом, склонясь к Бонно, она шепнула:

«Я понимаю все: я предана.

Но, ах, на что судьба его толкнула?

Такая ль клятва мне была дана,

Когда меня он обольщал речами?

И неужели я должна ночами

Без милого ложиться на кровать

В тот самый миг, когда Иоанна эта,

Не бриттов, а меня лишая света,

Старается меня оклеветать?

Как ненавижу тварей я подобных,

Солдат под юбкой, дев мужеподобных^{141}{142},

Которые, приняв мужскую стать,

Утратив то, чем женщины пленяют,

И притязая тут и там блистать,

Ни тот, ни этот пол не украшают!»

Сказав, она краснеет и дрожит

От ярости, и сердце в ней болит.

Ревнивым пламенем сверкают взоры;

Но тут Амур, на все затеи скорый,

Внезапно ей внушает хитрый план.

С Бонно она стремится в Орлеан,

И с ней Алиса, в качестве служанки.

Они достигли к вечеру стоянки,

Где, скачкой утомленная чуть-чуть,

Иоанна захотела отдохнуть.

Агнеса ждет, чтоб ночь смежила вежды

Всем в доме, и меж тем разузнает,

Где спит Иоанна, где ее одежды,

Потом во тьме тихонечко идет,

Берет штаны Шандоса, надевает

Их на себя, тесьмою закрепляет

И панцирь амазонки похищает.

Сталь твердая, для боя создана,

Терзает женственные рамена,

И без Бонно упала бы она.

Тогда Агнеса шепотом взывает:

«Амур, моих желаний господин,

Дай мощь твою моей руке дрожащей,

Дай не упасть мне под броней блестящей,

Чтоб этим тронулся мой властелин.

Он хочет деву, годную для боя, —

Молю, Агнесу преврати в героя!

Я буду с ним; пусть он позволит мне

Бок о бок с ним сражаться на войне;

И в час, когда помчатся стрелы тучей,

Ему грозя кончиной неминучей,

Пусть поразят они мои красы,

Пусть смерть моя продлит его часы;

Пусть он живет счастливым, пусть умру я,

В последний миг любимого целуя!»

Пока она твердила про свое,

Бонно к седлу ей прикрепил копье…

А Карл был лишь в трех милях от нее!

Агнеса захотела той же ночью

Возлюбленного увидать воочью.

Стопой неверною, кляня броню,

С трудом бедняжка тащится к коню,

В седло садится с помраченным взглядом

И с расцарапанным штанами задом.

Толстяк Бонно на боевом коне

Похрапывает тут же в стороне.

Амур, боясь всего для девы милой,

Посматривает на отъезд уныло.

Едва Агнеса путь свой начала,

Она услышала из-за угла,

Как мчатся кони, как бряцают латы.

Шум ближе, ближе; перед ней солдаты,

Все в красном; в довершение невзгод

То был как раз Шандосов конный взвод.

«Кто тут?» — раздалось у опушки леса.

В ответ на крик наивная Агнеса

Откликнулась, решив, что там король:

«Любовь и Франция — вот мой пароль!»

При этих двух словах, — а божья сила

Узлом крепчайшим их соединила, —

Схватили и Агнесу и Бонно,

И было их отправить решено

К тому Шандосу, что, ужасен с виду,

Отмстить поклялся за свою обиду

И наказать врагов родной страны,

Укравших меч героя и штаны.

В тот миг, когда уже освободила

Рука дремоты сонные глаза,

И зазвучали пташек голоса,

И в человеке вновь проснулась сила,

Когда желанья, вестники любви,

Кипят бурливо в молодой крови, —

В тот миг Шандос увидел пред собою

Агнесу, что затмила красотою

Рассветный луч, горящий в каплях рос.

Скажи мне, что ты чувствовал, Шандос,

Увидев королеву нимф приветных

Перед тобой в твоих штанах заветных?

Шандос, любовным пламенем объят,

К ней устремляет похотливый взгляд.

Дрожит Агнеса, слушая, как воин

Ворчит: «Теперь я за штаны спокоен!»

Сперва ее он заставляет сесть.

«Снимите, — говорит он в нетерпенье, —

Тяжелое, чужое снаряженье».

И в то же время, предвкушая месть,

Ее раскутывает, раздевает.

Агнеса, защищаясь, умоляет,

С мечтой о Карле, но в чужих руках.

Прелестный стыд пылает на щеках.

Толстяк Бонно, как утверждает говор,

Шандосу послужить пошел как повар;

Никто, как он, не мог украсить стол:

Он белые колбасы изобрел

И Францию прославил перед миром

Жиго на углях и угревым сыром.

«Сеньор Шандос, что делаете вы? —

Агнеса стонет жалобно. — Увы!»

«Клянусь, — в ответ он (все клянутся бритты)^{143}, —

Меня обидел вор, в ночи сокрытый.

Штаны — мои; и я, ей-богу, рад

Свое добро потребовать назад».

Так молвить и сорвать с нее одежды —

Был миг один; Агнеса, без надежды,

Припав в слезах к могучему плечу,

Стонала только: «Нет, я не хочу».

Но тут раздался шум невероятный,

Повсюду слышен крик: «Тревога, в бой!»

Труба, предвестник ночи гробовой,

Трубит атаку, звук бойцам приятный.

Встав поутру, Иоанна не нашла

Ни панциря^{144}, ни ратного седла,

Ни шлема с воткнутым пером орлиным,

Ни гульфика, потребного мужчинам;^{145}{146}

Не думая, она хватает вдруг

Вооруженье одного из слуг,

Верхом садится на осла, взывая:

«Я за тебя отмщу, страна родная!»

Сто рыцарей за нею вслед спешат

В сопровожденье шестисот солдат.

А брат Лурди, заслышав шум тревоги,

Оставил вечной Глупости чертоги

И опустился между англичан,

Согнув под ношей свой дородный стан:

Он на себя различный вздор навьючил,

Труды монахов и безмозглых чучел.

Так нагружен, он прибыл и тотчас

Широкий плащ старательно потряс

Над бриттами, и лагерь их погряз

В святом невежестве, в дремоте жирной,

Давно привычных Франции обширной.

Так ночью сумрачное божество

С чернеющего трона своего

Бросает вниз на нас мечты и маки

И усыпляет нас в неверном мраке.