Ночь после бури выдалась морозной, исполненной древесных стонов и хруста. Земля, покрытая снежным панцирем, закоченела. Под утро заморозки ударили сильнее, забрали озера льдом, по первости лощеным и тонким. Только в середках плескалась, тщась вырваться, темная злая вода. Но вот занялось солнце, взорвало вороха облаков, разметало их по небу оческами оленьего подшерстка. А вскоре от хрупких ледовых пластов на озерах остались лишь талые кромки.

Пособник светила, восточный ветер, с торжествующим свистом носился по-над тайгой, дразнил угрюмый ельник, подергивая остроконечные верхушки старых деревьев. Лужайки и поляны с березовой порослью по краям встряхнулись, не веря, – солнце! – и возликовали, потянулись к небу сухими былинками, голыми веточками, засверкали каплями и лужицами. И каждая капля отчаянно мечтала стать озерцом, а каждая лужа грезила разлиться морем… Так и человек мечтает. Но не всякому умельцу дано за отмеренный срок взрасти до великого мастера, не любому воину – до отрядника, тем паче – до багалыка.

Пройдут дни, и лед возьмет свое – растолстеет, распухнет, устремит жадные пальцы глубже, к сердцам водяных духов. И выстынут озерные чаши до дремотного шевеления вялой придонной жизни. Нагонит Бык Мороза[66] мутные туманы своим мертвящим дыханием, каленым яростной стужей в глыбях Мерзлого моря. И возрастет, взбухнет на полгода зима, белая и блескучая понизу, мерклая и беззвездная сверху…

Все это будет после, когда наступит Месяц мунгхи[67]. Придет время зимней рыбалки и охоты на пушного зверя. А пока гудит и подрагивает земля от топота коней – верховых, несущих дружину со снаряжением, вьючных, груженных звериными тушами. Неприхотливые лошади людей саха идут по болоту и снегу, по крутизне и коварному россыпу, по порожистым горным рекам, лесным чащам и сплошному кочкарнику. Идут, верные и терпеливые, пока их не остановят. Густо движется стройный подлесок завернутых в бересту копий и крутые рога трехслойных луков. Тугие косы, перехваченные сыромятными ремешками, в такт иноходи похлопывают воинов по выпрямленным плечам, у кого длиннее – стучат по крепленным к наспинным обручам донцам котлов. Сдержанные улыбки на лицах, радость предстоящей встречи с заставой, с близкими и родными. Лишь наклоненную голову багалыка в глазастой бобровой шапке занимают сумеречные думы. Хмурятся широкие брови, ярко белеет молния-шрам.

Один за другим предстали и выросли утес Каменный Палец и Скала Удаганки. Заехать за валун, подобрать оберег – пучок белых кобыльих волос? Да ладно, пусть охраняет и дальше… Подстегнул Аргыса – скачи, друг, уже близко! Послушный конь мелко затрусил вниз по скользкой тропе, рискуя сверзить хозяина наземь. «До-мой, до-мой!» – постукивали копыта вместе с сердечной дробью.

В подходе к заставе трепет прошелся по мощной холке коня. Мохнатые уши запрядали, насторожились. Хорсун взволновался: что-то чуял сторожкий Аргыс. И снова стиснуло грудь в тяжком предчувствии. Но вот показались укрытые в елях караульные вежи, а за ними селенье. Все вроде спокойно. Юрты на месте, коновязи во дворе Двенадцатистолбовой дожидаются лошадей, и в воздухе тянет мирным домашним дымком…

Первым делом воины привязали уздечки покороче, чтобы морды распаренных лошадей не доставали земли. Надо дать животным выстояться, не то начнут жадно хватать снег, пытаясь с ходу восполнить испарившуюся с потом влагу. Коварен опой после долгой дороги. Мгновенное облегчение – и тут же полный упадок сил, лихорадная дрожь и судороги. Погодя, когда пот сойдет и под гривами станет сухо, можно будет дать воды на дне берестяного ведра – горло смочить.

Ботуры разгружали вьючных, развешивали на городьбе волглые потники. Отгоняли собак, с радостным лаем крутящихся возле туш. Неплохая охота выдалась в последние дни. Чуть ли не в половину юрты возвышалась знатная добыча, бугор мяса и жира! Но что же никто не выглядывает из дверей и окон, не выходит встречать? Неужто жены не слышали, не видели приезда славной дружины? Поди, еще крепко спят. Что еще делать хозяйкам ранним утром, как не спать, вновь переживая во сне молодую весну!

Багалык старался держаться невозмутимо. Расседлал Аргыса, распорядился отнести туши в ледник. Вспомнив о лошадке, ушибленной павшим деревом, велел всыпать ей в рот лекарство – порошок из сушеного мяса дятла, сдобренный песком солонца… А глаза в неуемном беспокойстве нет-нет да посматривали в пустынное окно родной юрты. И вдруг в сердце когтем впилась тревога: почему над его домом нет очажного дыма?!

На миг Хорсун замер. Затем, отбросив седло на поленницу у Двенадцатистолбовой и больше не медля, в несколько прыжков перемахнул через общий и свой дворы. С силой распахнул дверь…

* * *

Дом был выстужен. Глиняная пасть камелька зевала черно и тщетно, скучая без пламенного друга. На загнетке темнел опрокинутый горшок из-под молока. Рысье одеяло и подушки, военное снаряжение, выкинутое из укладки для доспехов, валялись на полу. Глубокой железной чашей покоился перевернутый у столба восьмикрылый шлем. Багалык поднял его, подвесил выше, к гилэтской косе…

Где Нарьяна?!

Выскочив из юрты, услышал крик. Темным ветром пронесся над заставой горестный женский вопль. Сталкиваясь по дороге плечами с другими, Хорсун с помертвевшим сердцем побежал навстречу неизвестной беде.

– Остались мы как опаленный комель! – голосила женщина. – Утерял наш дом верхушку, укоротил свои искры! Погубили родимых негодники порченой крови, презираемые всеми, имеющие землю лицом!

У юрты Кугаса толпились растерянные, молчаливые воины. Расступились перед багалыком. Два больших тела, одно из которых было обгоревшим, лежали на земле. Сидя между ними на коленях, раскачивалась и выла Модун, прижимая к себе испуганного малыша.

– Дуолан! – вскрикнул Хорсун. – Кугас?!

Солнечный воин, веселый и неугомонный отрядный старшой!.. Насмешливый друг, огненно-рыжий Кугас… черный, как истлевшая головешка, мертвый, как выжженный уголь… А рядом – его младший брат. Красивый, могучий юноша, едва разменявший первые весны юности. Дуолан совсем недавно прошел Посвящение. И с девчонками-то еще не успел нагуляться на кумысном празднике из-за подготовки к испытаниям. Голова повернута набок, из затылка торчит хвост стрелы… Как же так, как же?! Кто посмел?..

Багалык пригляделся: стрела здешняя, боевая, крупный срезень с массивным тупым острием.

– Из моего боевого лука стреляли, – пояснил, подходя, враз постаревший Быгдай. – Взяли из Двенадцатистолбовой. Вот он, ребята нашли.

– Кто стрелял?!

Быгдай безмолвно развел руками. Тоже не ведал. Мощный лиственничный лук с березовыми вставками и кожаной оплеткой кто-то прислонил к стене юрты. Быгдай теперь не мог к нему и притронуться. Боевое оружие предало хозяина, пролило дружескую кровь. Воины тайно погребут вероломный лук в лесу подальше от жилья и не оставят метки. А тела Кугаса и Дуолана будут спать в кургане. Их воздушные души, должно быть, уже направились к звездному Кругу Воителя. Готовятся к Посвящению в небесную рать…

– Что же ты не заступился, дух – хозяин двора, и ты не встал на защиту, дух – хранитель коновязей? – убивалась Модун. – Где вы были, домашние духи, когда случилась беда? Не вас ли кропила я маслом и кровью жертвенной яловой кобылы? Как подпустили вы к береженому дому выродков худых предков? Почему не упали на головы злодейских отродий, не остановили на Срединной земле их смердящее дыхание?!

Чьих предков хулит несчастная женщина? Серой пеной копились и опадали в сбивчивых мыслях вопросы. Поверх путаницы всплывал один, самый насущный: где Нарьяна?

– Где моя жена? – потряс багалык Модун за плечо. Та подняла к нему залитое слезами лицо. Хорсун не сразу сообразил, что она его не понимает. Свое горе глухо и слепо к чужому, о чем багалык тут же понял и по себе.

У противоположной юрты промелькнул Асчит. Живой, благодарность богам! Но радость длилась мгновение и снова покрылась главной болью.

– Где Нарьяна? – кинулся багалык к мясовару.

Вобрав голову в плечи, Асчит пролепетал:

– Наверное, ее похитили сусликоеды…

– Что лопочешь?! – не расслышал Хорсун. – Говори внятно!

– На заставу н-ночью напали с-сытыганцы, – объяснил наконец мясовар, заикаясь от стыда и страха.

– Рыбаки украли мою жену? – не поверил багалык. Глаза его вспыхнули, как у готового к броску волка.

Асчит кивнул, не смея поднять лица.

– Кто убил воинов?

– Они. – Подбородок мясовара опустился ниже некуда.

Каменные желваки заходили под высокими скулами запрокинувшего голову Хорсуна.

…О-о, растолкуй, Дэсегей, что происходит с твоими детьми! Или Белый Творец решил покинуть людей?! Дружины не было дома не так уж долго. Всего третий день пошел от намеченного срока возвращения. Воины привезли мясо на зиму, радуясь, что отвратили голод… И вот что застали, когда вернулись! Беременную жену вождя похитили. Стражи заставы мертвы!

До сознания Хорсуна никак не могло дойти, что на воинское селенье подло налетели ночью, в отсутствие ботуров, не враги гилэты, не разбойники барлоры или неизвестные чужаки, а свои… Свои!!! И кто! Жители вонючего Сытыгана, потомки жалкого вымирающего рода, бессловеснее рыбы, замкнутее яйца! Они униженно благодарили, когда багалык привозил им мясо, как ближним соседям, соблюдая обычай предков! И в этот раз он думал потешить мясом их вечно голодных детишек… Нет, набег сытыганцев был невозможен, непостижим разумом!

– Ты не ошибся, мясовар?

Асчит ожесточенно замотал головой:

– У меня тонкий нюх, багалык. Лица мерзавцы испачкали сажей, но их выдавал запах. Их нестерпимая рыбья вонь, которую ни с чем нельзя спутать…

– Кто еще может подтвердить, что это были рыбаки?

Подтверждение последовало тут же. Потрясая поднятыми кулаками в сторону соснового увала, отделяющего заставу от Сытыгана, Модун хрипло закричала:

– Пусть будет еще раз проклят ваш проклятый род и прах развеется по ветру!

Хорсун едва не задохнулся от невыносимой злобы… Значит, правда.

Асчит рассказал – было так.

После бури Кугас с Дуоланом правили одну из сваленных сторожевых вышек. Бешеная стихия учинила изрядный ущерб. Модун с женщинами тоже торопились до сумерек хоть немного наладить порядок в потерпевших хозяйствах. Нарьяна просила не тревожить ее до вечера, хотела поспать. Убедилась, что ничего в усадьбе не пострадало, и, видно, снова вздремнула…

Дуолан заглянул в Хорсунову юрту. Госпожа почивала спокойно. Стараясь не шуметь, развел огонь в очаге. К ночи Модун зашла к Нарьяне и удивилась – та, блаженная, все отдыхала. Лишь здесь охранница заподозрила неладное. Пошевелила тело спящей: на пол с постели упали подушки, прикрытые одеялом.

Модун с криком помчалась по заставе:

– Нарьяна пропала!

Народ поспешил к юрте багалыка. Долго думали, совещались, как быть. Понять не могли, почему и куда ушла женщина, да еще накануне родов. Модун, обижаясь, сказала:

– Поди, в Крылатую Лощину отправилась, к кузнецовой женке Уране. Сама ни словечка не обронила. Верно, чем-то мы не угодили хозяйке. Молвила бы, и сопроводили. Зачем же бежать обманом?

Уверились в предположении крепко. Дуолан вызвался к утру сходить в кузнецов аймак. С тем разошлись…

А ночью в заставу проникли сытыганцы. Они-то, знать, и увели Нарьяну. Может, раньше, в бурю, ведь все остальное время юрта была на виду. Пробравшись во тьме в Двенадцатистолбовую, негодяи стащили оружие и убили Дуолана, когда тот возвращался с дозора. Затем подперли кольями двери юрт. Выдавив внутрь окно Кугаса, бросили в дом пук горящего сена. Воин только собирался встать на смену и еще не оделся. Выхватил лежащий под головой топор, бросился, в чем был, к придавленной двери. И тут кто-то крикнул снаружи: «Коли!» Сквозь дверь Кугаса достали длинным копьем…

Пока Модун спросонья металась между раненым мужем и загоревшимися на лежанке циновками, Кугас выскочил в окно. Женщина рванулась за ним, но он прикрыл отверстие собой.

Рыбаки дрались на удивление свирепо, не гляди, что схожи с ходячими мощами. Измазанные сажей, они напоминали чертей. Почему-то страшно тряслись и ревели, как дикие звери.

Модун смогла выбраться из дома, когда все было кончено. Кугаса закололи копьями и забросали горящим сеном…

Проговорив последнее, Асчит опустил лицо в ладони.

– А ты? Где в это время был ты?! – зарычал багалык, железной рукой схватив его за плечо.

– Я… я спасал довольствие и, конечно, повоевал бы… – промямлил мясовар. – Но они стукнули чем-то по голове. Я не сразу опомнился, а потом…

– Довольно, – перебил Хорсун, скрежетнув зубами. – Если б ты бился, как человек-мужчина, тебя бы убили. – И, расслабив пальцы на плече Асчита, оттолкнул его, как пустую шкуру.

От мысли о том, что Нарьяна находится в плену у сытыганцев, огнем вспыхивало и ломило темя. Хотелось разодрать грудь, выпустить из себя зверя – и убивать… Убивать!!!

Хорсун скрестил руки и стиснул пальцами локти, словно пытаясь приподняться над землей: «Уймись! Не уподобляйся бесам!» Заставил утихнуть гнев. Постоял молча, с пустой головой и крепко зажмуренными глазами, чтобы не потерять себя. Надо было пережить малое время, ни о чем не думая, иначе сердце вот-вот лопнет… Плач Модун ворвался в куцые клоки оборванных мыслей. Странные ее слова втиснулись в затуманенное сознание морозно, колюче, комком снега за шиворот:

– Страшный человек с красными зрачками…

И вновь память сделала кувырок, сверкнули ледяные глаза.

– Страшный человек с красными зрачками… Страшный…

О, сколько может повторять одно и то же безумная женщина! Хорсун со стоном зажал уши. Потом он не помнил, как вернулся в свой двор, бесцельно побродил по нему и оседлал Аргыса. Осознал себя лишь на коне перед воинами. Они собрались возле юрты погибшего Кугаса в полном составе. Сжав рукоять батаса в чехле, багалык проговорил:

– В Сытыган.

Сказал и вздрогнул от кровожадного рева дружины, потрясающей копьями. Скорые к мщению воины успели переодеться. Вновь осбруенные лошади храпели так, будто лесной старик-шатун в злости на свою бессонницу драл березовую кору на морозе.

– Не все! – осадил багалык, готовый по башке себя стукнуть за безотчетную спешку. Назвал всего троих.

Медля и ворча, но не смея возразить, разочарованная дружина оборотилась к Двенадцатистолбовой. Отрядники занесли убитых в юрту. Кто-то окликнул:

– Хорсун!

Голос был женский. Багалыку почудилось, что его зовет Нарьяна. Обернулся резко и впервые едва не свалился с седла…

Подбежала Модун.

Беда мутит голову человеку, беда же и отрезвляет ее в какой-то непостижимый миг. Не дает опрокинуться рассудку, втоптаться в черную бездну душе… Темное от горя лицо женщины осунулось, но глаза смотрели твердо и цепко.

– Возьми меня с собой.

– Нет.

– Возьми, иначе я брошусь под копыта Аргыса, – пригрозила Модун.

Он понял – так и сделает. Что-нибудь сотворит с собой. Сдался:

– Ладно.

Спросил приглушенно:

– Ты видела странника?

– Да. Незнакомец с красными зрачками, воткнутыми в лед, посмотрел на меня в окно. Такие глаза нельзя забыть…

Женщина всем телом задрожала от страха. Хорсун слез с коня и обнял ее. Какой бы Модун ни была статной, прижавшись к могучей груди багалыка, она показалась себе маленькой да и пришлась ему по плечо. Рассеянно гладя ее по голове, он молился, закрыв глаза. Модун тихо заплакала:

– Прости… Не уследила…