Утес Каменный Палец возвышался сразу за одним из округлых холмов-близнецов, которые равновеликими крыльями обнимали селенье Крылатая Лощина. Аймак радовал глаз. Редко, но ровно раскиданные усадьбы разбегались от клина межгорья и рассыпались перед сосновым перелеском и мысом. Сбоку в изгибе мыса скрывался неприметный залив, выход в Большую Реку. Кузнечный выселок располагался под углом сходящегося подножия крылатых холмов.

В широком дворе главного кузнеца и хозяина кузни Тимира когда-то стояла старая юрта одинокого шамана Сарэла, хорошего человека и славного благословителя. Тимир полагал, что добрый дух, витающий над его усадьбой, не обижается. Кузнец каждую весну с молитвой кропил землю двора кумысом, укрепил покосившуюся, черную от времени родовую коновязь Сарэла. Рядом поставил еще два столба, пониже и поскромнее резьбой.

Поблизости в разломе холмов по каменистому руслу бежал неглубокий ручей, удобный для кузнечной работы. Бывший ко всему прочему рудознатцем, Тимир давно отыскал в этих горах богатый железистый пояс – отвердевшие слезы праматери лосихи. Жила нанизывала на себя горы, как две громадные бусины. Залегая близко к поверхности земли, она не обводнялась в вырытых ямах кислой въедчивой влагой, как в других рудных местах. Ходить далеко не надо, все рядом. К концу лета и в Месяц опадания листвы железняк доставали нанятые добытчики. Забрасывали камни по пологому откосу к ручью – по всей его длине можно было намыть рудоносную россыпь. Весной после убыли воды мальчишки собирали богатые железом окатыши в обмен на гвозди и всякую хозяйственную мелочь.

Год назад в скалах, в нескольких кёсах за Полем Скорби, Тимир обнаружил скрытый землей и лишайником валун ярко-голубого цвета с синими и белыми прожилками. Пошарил кругом, зашел подальше – подобных не нашлось ни одного, даже мелкого. Должно, сверху упал, неспроста цветом небесный. Тимир выщербил от валуна камень размером с ладонь. Надумал тайком от жены выпилить шесть бусин ей в праздничные серьги, по три на каждую. Таких, с камушками, еще никто не делал.

Не носить Уране нарядных сережек-елочек, красующихся в ушах матерей больших семейств. По ступенькам этих серег считают рожденных детей. У иных женщин расширяющиеся книзу подвески спускаются едва ль не до плеч… Ну а этим серьгам, пусть и без висюлек, зато с чудесными бусинами, жена будет рада.

Все редкое свободное время занимала теперь подгонка и полировка. Твердый камень нелегко поддавался, да нет такого камня, какого бы не осилил наследный мастер! Бусины получились округлые книзу, гладкие и прохладные на ощупь. Последнюю осталось сегодня дополировать. Рисунок пришелся на диво, будто заказывал, – белоснежные звезды в синеющих серединках. В серебряных кольцах сережек звездные капли засияют, как в небе. По окончании Тимир окурит работу дымом можжевеловой ветки, очистит от скверны души камня и серебра. Вденет Урана серьги в уши, выйдет на улицу – все соседские молодки иззавидуются. Прибегут: и нам сделай такие! Одну-две пары напилить из остатков можно. Поменьше, похуже выйдут. Ну да ладно, для жены стараться приятнее.

Давненько Тимир не радовал Урану подарком. Камень, найденный в знаменательный день, сам подсказал.

* * *

Их поженили, когда Тимиру, единственному наследнику хозяина кузни, минуло восемь весен, а Уране всего три. В память запала вереница огромных бурдюков с кумысом и кожаные чаны с топленым маслом в привратнике погреба, где высовывались из бересты вздернутые рыльца курносых осетров и толстые губы тайменей. Просторный двор пестрел шкурами, уставленными кумысными чоронами и рисунчатыми чашами. Юрта не могла вместить всех гостей. За родительским домом полыхал долгий костер. На нем беспрестанно что-то варилось, вскипая в котлах золотисто-коричневой пеной. Дюжие парни вертели на рожнах куски кобыльих грудин, оленьи стегна и набитые пряными кореньями тушки ленных гусей. Тающий жир скворчал, капая на раскаленные угли. Вся округа насквозь пропиталась густым духовитым чадом, сводящим с ума собак.

Народ был доволен. Богатые родичи сосватанных детей не поскаредничали. Дали по три изобильных пира – сначала далеко за рекой и горным поясом на родине Ураны, затем здесь. В ненасытную прорву свадебных пиршеств, как в небытие за горизонт, ушло оленье стадо из приданого малютки-невесты. Израсходовали на угощение девять кобыл и пятнадцать коров с быками – треть калыма, заплаченного родителями маловёсного жениха. Вот сколько скота кануло во имя гостеприимства. Не свадьба – сплошное разорение!

Потом опустели бурдюки, чороны и чаши убрались на полки до новой весны. Разъехались последние гости, а посаженная на празднике рядом с Тимиром, жмущаяся к чужой тете испуганная девочка осталась жить в доме.

Родители привязались к маленькой жене сына, как к дочке. Баловали-голубили, одевали нарядно. Гордились первыми вымятыми кожами невестки, первыми ссученными нитками и вышивкой. «Легка на подъем – не видно следа на снегу, как не видно и швов на ее шитье», – хвалила Урану матушка Тимира. Родичи девочки вначале приезжали зимой на оленях раз в год, затем все реже. В последнее время совсем забыли. Даже на торжища в Эрги-Эн этим летом не наведались.

У своих Урана побывала лишь дважды: через три весны после свадьбы по обычаю гостевания мужней дочери и в подходе к семейному возрасту на свое завершающее свадебное торжество.

Мать без конца превозносила родные горы, скуповатые на травы аласы, чахлые лиственничные леса. Даже несусветный мороз, присущий этому краю, оказался причиной для превосходства, смешанного с искренним сочувствием к дочери. Ведь та была вынуждена жить не в столь замечательном месте. В словах матери слышался вроде бы даже упрек. Словно не она когда-то отдала в жены трёхвёсное дитя, а дочь сама, по собственному почину, покинула лучшую землю.

Урана, почему-то и впрямь чувствуя себя виноватой, сидела с опущенной головой и скучала об Элен, не сравнимой ни с одной землей в подсолнечном мире. Где еще растут лиственницы, купающие в тучах пышные кроны? Где еще гуляющие понизу ветра напоминают дыхание ребенка, а вечера искристы и мягки, как соболиный мех? Смешно было Уране, когда дядька, прибывший откуда-то с побережья Мерзлого моря, заявил матери:

– Ты права, эти места притягательны для глаз. Однако тундра моя, усыпанная цветами или укрытая пушистым снежным одеялом, красивее всех мест на Срединной.

Мать губы поджала:

– Что же не поминаешь ты о ваших озерцах глубиной в наколенник, возле которых ничего не растет?

Они заспорили, хваля свои края, потом включились другие. Едва не разругались, запамятовав, что собрались не на сход рода, а на последний перед настоящим замужеством праздник Ураны. Она слушала, удивляясь молча. Сердце ее одолевали смутная печаль и щемящая жалость к одинокой матери, похоронившей отца задолго до прощального приезда дочери.

После слыхала стороной, что мать, знаменитая по всему северу швея, взяла на воспитание двух малых девочек. Избывала тоску по единственному ребенку, да и мастерство надо было доверить кому-то в аймаке. Нехорошо, если пропадет без передачи в родном месте. Говорят, привыкла к приемышам и теперь нянчит их ребятню…

А ведь родители сговаривались не без затей. С потаенными чаяниями, что у внуков проявится волшебный джогур, поскольку в обеих семьях имелось по искусному мастеру в седьмом колене. Дети были восьмыми в своих родах. Внуки, соединившие в себе древнюю мощь кузнецов и швей, взошли бы к девятому, самому сильному колену, к границе рода и дара. Вот как должна была схлестнуться во славу аймаков горделивая прихоть, опережающая в мечтах грядущее. Что само по себе примета не из добрых…

Рослые, видные, Тимир и Урана походили друг на друга, как брат с сестрой. Ни приличным нравом, ни родовым умением не обделили молодых хозяев Дилга и трехликий кузнец Кудай. Но не осветишь будущего лучиной: с детьми вышла заминка. Несмотря на любовь к невестке, Тимировы старики часто горевали о напрасном сговоре. Украдкой приглядывали сыну вторую жену. Так и умерли, ушли один за другим в неутоленной надежде понюхать сладкие шейки внучат.

Несчастна семья без детей. На ней прерываются, навсегда уходят из Орто материнские души и память о предках. В аймаках Элен достаточно многодетных семейств. Некоторые из них бедны так, что коров в хлеву втрое меньше, чем в доме ребят, однако чадо отдать не упросишь. Все боятся: вдруг именно в этом ребенке заключается ждущее своего времени процветание рода? Уступишь малыша чужим, а с ним оторвется, упорхнет и то малое счастье, что пока едва-едва теплится в убогом жилище. Верно говорят: «Слепой узнает бедный дом по детскому крику, богатый – по тишине». У своенравного Дилги особые мысли о равновесии в распределении благ. Кому – дети, кому – достаток, нет чтобы того и другого поровну.

Урана держала посуду и дом в чистоте. Не оскорбляла неопрятностью строгий взор Айи-Си́ты[60] – покровительницы рожениц, дарующей семьям детей. Отдраенные золой медные котелки, серебряные обручи и подвески кумысных чаш ловили оконный свет и пускали по юрте солнечных зайчиков. Постельные шкуры и циновки хозяйка выколачивала в чистых лебяжьих сугробах.

Воплощение Айи-Ситы – лебедь, поэтому, заслышав весной клекот первой лебединой стаи, Урана набрасывала нарядную одежду и выходила поклониться священным птицам. Окропляла в их честь сливками землю вокруг коновязей. Тимир не добывал лебедей, хотя мясо у них вкусное, а из шкурок жена могла бы нашить на заказ богатых шапок…

Над изголовьем супружеской лежанки висела кукла-идол Айи-Ситы высотою в три кулака. Урана смастерила ее, когда им с Тимиром разрешили спать вместе. Лицо куклы смеялось, а волосы были распущены, и край шапки сзади задорно заворачивался вверх. Кукольные натазник и наколенники из волчьих лапок опускались ниже подола собольей дохи, восемь завязок торбазов-сапожек болтались размотанными, однако шло бесплодное время, а божественная пособница ничем не помогла.

Без особого упования на успех Тимир по просьбе жены уговорил главного жреца провести обряд испрошения ребенка у духа Земли Алахчины, раз уж Айи-Сита отказывается. На восходе солнца празднично одетая во все белое чета отправилась с Сандалом к селенью Горячий Ручей. Подошли к Матери Листвени, украшенной понизу серебряными кольцами, игрушечными туесками и яркими бусами. Тимир разостлал белую кобылью шкуру и бережно извлек из-за пазухи птичье гнездышко. Коленопреклоненные, супруги били древу челом. Сандал брызгал на лиственницу кумысом из узорного чорона и пел песнь-заклинание, вкладывая в густой голос гулкость, схожую с эхом:

– Матерь-дух, Земли Хозяйка! Твой веснушчат лик и весел, грудь с торчащими сосцами бело-розова, молочна, выгнут стан и гладки бедра! На супругов глянь-ка этих – тоже хороши и ладны, загляденье, а не люди! Все снаружи в них приятно, в душах и жилище чисто, даровиты, не ленивы, чтят всегда заветы предков и согласны меж собою… Помоги зачать ребенка, сделай гнездышко их полным! Вянут, сохнут без дитяти. Некого сейчас голубить, некому позднее будет схоронить в земле их кости!

Жрец пел старательно, долго. По обычаю супруги должны были выказывать радость, но кузнец видел, как по улыбающемуся лицу Ураны без остановки текут слезы. Отвлекшись, думал: «Верно говорят: рано женишься – будешь бесчадным. Не мил я Уране, наскучил за столько-то прожитых вместе весен. Спокойна, если случаем с веселыми молодайками прогуляюсь по травяным аласам на празднике Новой весны. Не выбранит, ни о чем не спросит, будто ей все равно. Нет у нее любви ко мне. Оттого, видать, и отвернулись от нас родовые духи».

Взявшись за руки, супруги дважды обошли неохватное древо по ходу солнца. На третий увидели, что в гнездо пала крупная капля смолы. Сандал развел смоляной оборыш в остатке кумыса, и они выпили пополам.

* * *

Долгожданного сына Урана родила в тот день, когда Тимир нашел небесный камень. Может, трехликий Кудай предсказывал великое мастерство сыну, девятому преемнику рода? Сегодня ребенку исполнился год. Не потому ли вчера грянула небывалая буря? Дэсегей высекал копытами молнии, едва не расколовшие небо. А грохоту было сколько! Много остается после подобных побоищ разбитых деревьев, наделенных целебной силой. Счастливый человек может обнаружить после такой грозы волшебный камень Сата́[61].

Размышляя об этом, Тимир налаживал порушенную ветрами изгородь.

Добрая юрта не пострадала. Не зря нынешним летом жена подправляла, выглаживала ее глиной, подмешивая коровью шерсть и сенную труху. Мазала для прочности и блеска вываренной в студень рыбьей чешуей. Град впустую щелкал по стенам, ни кусочка не отлущилось. Ни комка не слетело с крыши, выстланной дерном и насквозь прошитой корнями трав и цветов, взрастающих каждое лето. Вот беднягам коровам крепко досталось. Жалобно взмыкивая, жевали теперь сено, поднятое ближе к мордам в берестяных торбах на колышках. Не успели ускакать от града, приплелись к вечеру с лесной поляны, насилу разгибая спины. И то сказать – как убежишь? Такой град, скорый и крупный, как речная галька, выпадает раз в жизненный век.

Хуже всех пришлось, наверное, звероловам Хорсуна. До сих пор не вернулись с охоты. Если сегодня не явятся, жди к вечеру гонца на Малый сход у старейшины Силиса в селенье Горячий Ручей, или Сандал позовет на гору к жрецам…

Подошла жена, кое-как удерживая в руках завернутого в оленье одеяльце пса. Из-под края подкладки торчали длинные лапы.

– И-и-и, бедняжечка мой, – проворковала нежно, тычась губами в собачий лоб. – Налакался молочка и уснул, маленький.

Кузнец досадливо поежился. Возиться с собакой, как с детищем, полагалось по обрядовому обычаю, но сюсюканье жены раздражало. Хотя понимал: все-таки целый год Урана кормила щенка грудным молоком, бережно ухаживала за ним. Поди, впрямь привязалась.

Подмену ребенка тоже совершили по совету Сандала. Договорились с многодетной семьей, ближе всех живущей к Большой Реке. Мать семейства Лахса, родственница Тимира в дальней ступени, была польщена. Гордый кузнец сам явился в их скудный дом, упросил взять к себе дитя, как только жена разродится. Оставил будущей няньке в задаток новый железный котел, наполненный мясом. Сметливая женщина усекла, что выгоды с этой сделки умеючи можно выжать немало. Дети что, растут себе да растут, как трава на лугу. Лахса родила своему Манихаю восемь ребяток. Несмотря на нехватки, все живы с помощью богини Айи-Ситы и сноровки из мелочи выловчить пользу.

Вместо новорожденного повивальная бабка подсунула ослабевшей от родов Уране песика, взятого из помета недавно ощенившейся соседской суки. Мальчика отдали многодетным. По селенью распустили слух, что отпрыска кузнеца украли какие-то пришлые люди.

Дети, данные свыше по испрошению, считаются слабыми. Со дня появления на свет чаду угрожала всевозможная нечисть. Долго будет стремиться погубить его из вредности и мщения добрым богам и духам. С бесами поступали по их же обыкновению – обманывали и хитрили. В родную семью сын вернется через десять весен после осеннего Праздника ублаготворения духов[62] с новой луной. Сандал объяснил: у каждого деяния свое удачливое число, определяющее его суть. От рождения ребенка должно минуть шесть двадцаток и еще тринадцать лун. Как только это время пройдет, демоны отстанут от мальчика, а угостившись на празднике, отвяжутся напрочь. До того отцу с матерью и видеть дитя запрещено.

Щенка сразу прозвали броским именем Радость – Мичи́л, дабы чертей округ обвести. Малыша же положено было кликать Сыном собаки до тех пор, пока не превратится из ползающего существа в шагающее. Настоящее имя ему дадут сегодня. За ночь оно проникнет в душу, и утром малыш проснется новым человеком. Тимир выбрал невзрачное, ни то ни сё, чтобы еще раз запутать прозорливых бесов: Аты́н, что означает – Другой. Не в казистости наречения дело, вырос бы сын добрым человеком-мужчиной.

Атын!.. Уране не понравилось. Но недаром же Тимир остерегается. Не зря Сандал повелел вдвое увеличить исстари утвержденный срок отдачи ребенка другим людям. Потерять его из-за звучности имени, привлекающего злых духов, равносильно крушению семьи, окончанию родовых колен. А с таким негромким, незначительным, может, не позарятся, не глянут даже.

Лахса почти ежедневно приходила что-нибудь выпрашивать. Нога за порог, а глазки уже зырк-зырк по сторонам: что бы еще такое выклянчить сверх и без того щедрого уговоренного. Взгляд ее с каждым днем становился все алчнее. В прошлый раз понадобились мотыжка-копоруля для выкапывания кореньев и кусок шкуры с лосиного хребта на подошвы торбазов. Потом потребовалось слюдяное глядельце для дочери. Урана отдала свое.

Скоро нянька мало-помалу все в доме подберет. У Тимира иной раз так и вертелось на языке сказать: пусть бы Лахса юрту на закорки взвалила и унесла. Однако помалкивал. Обряд обратно не переделаешь. Следовало раньше хорошенько подумать, чьим рукам ребенка доверить. Жена готова полдня слушать рассказы Лахсы о сыне. Какой он смышленый, как уже твердо стоит на ножках и пробует перебегать от лежанки к столу. Тимир тоже рад бы послушать, но отчего-то и голос няньки стал ему неприятен. Визгливый, словно скрип напилка о камень. Такой голос бывает у человека, которого только что обидели, обделили несправедливо.

– Болезный мальчик, – вздыхает Лахса. – Надо бы три раза в день натирать его сливками у огня.

– Есть, есть сливки!

Урана виновато глянет на мужа – опять без сливок остались, взмахнет широким подолом и бежит в молочный погреб. Пока не занесет полный туес, Лахса сидит в углу, скромно опустив глазки.

Ночью жена спит плохо, ворочается, тревожится, что не выдержит сынок, вступит в вечный Круг… Неизвестно же, как его в самом деле содержат. Вдруг нянька лжет, что каждый день натирает мальчика свежими сливками? Детей в семье – куча, каждому по ложке, так и здоровьице воспитаннику править нечем…

Пес Радость-Мичил толст, капризен и еще не ходит. Братья и сестры его, щенки соседской суки, выросли и бегают по селенью, высунув языки. Ищут, где бы чего урвать. Прыткие, верткие, как все детеныши на свете. Для них первый год все равно что для человека четверть жизни. Одного, серого, отдали слепой знахарке Эмчи́те. Так вышел добрый поводырь. Она теперь никуда без него. А злосчастный Радость-Мичил, наверное, не выдержит человеческого обращения, издохнет от разрыва заросших салом кишок…

* * *

Кто-то в белых одеждах спустился по тропке с вершины холма. Сандал? Случилось чего, коль с утра нужда в кузнеце? В руках жреца белел непонятный сверток. Продолговатый предмет, закутанный почему-то в детское заячье одеяльце. Сандал поприветствовал издалека:

– Да будут благословенны дни твои, Тимир.

– И твои. – Кузнец неловко нагнул голову вместо поклона. – Новости есть?

– Много…

Голоса заставили обернуться Урану, уже заходившую в дом. Заволновалась, приметив Сандалов сверток. Отступила назад.

– Младенец! – вскричала, приблизившись. – Чей же, откуда?! – Поздороваться даже забыла.

– Вот уж не знаю. – Жрец развел бы руками, не будь они заняты. – Бурею принесло. Встал утром, а на пороге дитя.

– Подкидыш! Мальчик?

– Девчонка.

Крепко прижав к себе раскормленного пса, Урана задумалась в жалости к брошенной крохе. Кого из молодух с пузом встречала? Кто мог ребенка отринуть? Ах какая же лютая мать – родное, рожоное дитятко подкинула чужим на порог!

Жрец между тем рассказал о беде в Сытыгане. Ночью к нему, презрев запрет носящим платья всходить к селенью у Каменного Пальца, примчалась дочка старшины Никсика. Умоляя скорее бежать к неизвестно чем отравившимся родичам, упомянула о каком-то незнакомце в странной одежде. Он-де приходил в аймак с отшельником Сордонгом.

Сандал и сейчас поморщился от раздражения. День и ночь, полные мерзости, смешавшие рождение и смерть! Пришлось будить своих, отправлять к рыбакам. Вернулись лекари под утро усталые, расстроенные. Помочь не удалось. Мужчины аймака и жена Никсика были уже мертвы.

Ошарашенная новостями Урана забыла о почтительности, заговорила непозволительно громко:

– Вот чей это ребенок! Значит, несчастная Кэнгиса умерла! Видела я ее летом, в бремени…

– …а сам Никсик куда-то исчез, – перебил жрец, тоже чуть повысив затвердевший голос.

Кузнец больно ткнул жену в бок: цыц, молчи, глупая женщина! Урана аж охнула тихонько. Сандал, кажется, не заметил и продолжал:

– В старой юрте на отшибе жрецы обнаружили еще двух покойниц и остылое тело ребенка. – Он тяжело вздохнул. – Если можно назвать ребенком шестипалого уродца, каким они его описали. Эти просто замерзли. Остальные сытыганцы, четыре женщины и семеро детей, живы, но почти все чем-нибудь больны…

Жрец помолчал и добавил, вопросительно поглядывая на Урану:

– А новорожденная здорова. Хорошая девочка. Не знаю только, кому отдать.

У женщины задрожали губы. Прижала ко рту ладонь, чтобы скрепиться, не расплакаться. Едва не выронила затявкавшую собаку.

Кузнец с изумлением воззрился на жену. Что-о?! Взять к себе сытыганского отпрыска? Ребенка худого рода?

– Нет уж, Сандал, прости, – крякнул, кусая губы. – Хватит с нас щенков.

– Я не просил вас забрать дитя к себе, – холодно напомнил жрец. – Я просто сказал: не знаю, куда девать. – Ему было хорошо известно, что Тимир, если вот так упрется, становится как скала – в сторону не свернешь.

– Вдруг эта девочка несет несчастья? – начал оправдываться пристыженный кузнец. – Родичи ее почему-то погибли…

– Оно так, – согласился Сандал, покачивая расплакавшуюся малышку, будто вдруг сообразившую, что взрослые говорят о ней.

Детский плач больно ранил материнское сердце Ураны. Ребенок, наверное, голоден. К груди женщины горячо прилило молоко, вроде бы давно ушедшее. Но сунуться с предложением покормить не решилась. Мельком посмотрела на мужа. Тимир поправил сбившийся на челе ремешок, придерживающий волосы. Лицо его было красным от недовольства. И тут Урана с облегчением увидела Лахсу. Спеша к ним, нянька взмахнула рукой.

– С утра начала ходить, – пробормотал кузнец.

Неожиданно жрец резко прижал палец к губам. Посуровевшие глаза его метнули молнии:

– Не проговоритесь, что ребенок из Сытыгана. Забудьте об этом навеки, не портите девочке жизнь!

Супруги растерянно переглянулись и поспешили кивнуть.

– Может, Лахса с Манихаем к себе возьмут? – скорбно прошептала Урана.

– Возьмут, – убежденно сказал кузнец.

Низенькая грузная нянька запыхалась. Не догадываясь об уготованном, еще с дороги отбила поклон озаренному. Заулыбалась во весь рот… и куда же исчезла радостная улыбка женщины, когда ее принялись уговаривать на прикорм нового дитяти! Круглое лицо мгновенно вытянулось, глазки заюлили по сторонам. Но прекословить Лахса не посмела. Предваряя расспросы, Сандал коротко пояснил:

– Сирота.

– Подсобим сходом, – посулился кузнец.

– Что ж, ладно, – буркнула толстуха, поджимая губы. Углубилась в себя ненадолго, почуяв общее смущение, а также возможную поживу. Распорядилась уже повелительно: – Мясную долю надо увеличить вдвое. Молоко у меня не коровье, от корешков да заболони ручьем не прихлынет. Новая люлька нужна. Пеленки, платьица, одеяло… – Метнула на укрытую расшитым одеялом собаку неприязненный взор: – То, что на девочке, больно маленькое.

– Будет, все будет, – обещал кузнец, любой ценою готовый избавиться от навязываемого ребенка из презренного аймака.

– Как назвать? – спросила Лахса. С сироткой можно было не церемониться, наречь девочку сразу. Если и заберут духи, некому страдать.

– Или́нэ, – строго сказал жрец, – ее зовут Илинэ.

Не успели остальные удивиться странному имени, а Сандал уже предупреждал Лахсу:

– Каждый месяц справляться о девочке станем. Присматривай за ней с душою!

За посторонний счет требовательный какой – «с душою»! От расстройства Лахса забыла попросить помощи. Юрту вчера растормошило бурей, стены осели, дверь перекосило, а Манихай занедужил, как всегда, видя перед глазами работу. Забыла женщина и о том, что сегодня исполнился год питомцу, и надо узнать, какое имя дали ему родители. А главное, намекнуть: ее недюжинными стараниями жив их чахлый сыночек!

Это было правдой. Нестойкое здоровье мальчика беспокоило Лахсу и Манихая, привыкших жить с подачек. Впрочем, какой бы корыстной ни казалась кормилица, она по-своему любила ребенка. Насколько могла и умела. Пусть непостоянно и легковесно, но во всю честную силу той невеликой любви, что отпустили ей боги и к собственным детям.

Забрав девочку, раздираемая бессильным негодованием, Лахса размашисто двинулась прочь.

– Подожди! – Урана кинулась за ней, обняла за плечи. Женщины остановились, о чем-то оживленно заговорили и повернули к дому.

«Не иначе обсуждают происшествие в Сытыгане, – подумал Сандал. – Что ж, пусть кормилица успокоится, почешет ядреный язык. Действенное лекарство от женского гнева». На молчание Ураны о происхождении девочки он мог положиться сполна. Кто-кто, а кузнец и швея умеют хранить чужие секреты… Жрец усмехнулся: сытыганский ребенок! Никто не узнает, чья дочь сиротка Илинэ!

Он запоздало вздрогнул. Почему ему в голову безо всякой причины ринула внезапная блажь назвать девочку именно так, а не иначе? Имя, минуя мысли, вылетело само по себе!

– Илинэ, – проговорил Сандал вполголоса, прислушиваясь к звучанию.

Илинэ – Элен. Элен – это «щека» реки со скалистым берегом, но настоящее имя Большой Реки – Илинэ, что значит «вперед». Илин – название востока, знаменующего восход ежедневного солнца и полет божественного Дэсегея. С Илин на землю саха снисходит теплое весеннее дыхание Ил, доставляемое на крыльях четырехглавого орла Эксэкю. Кроме того, первоначальный звук имени Ил означает мир на Орто, благоденствие, приносимое Иллэ – волшебной кобылицей, предводительницей табуна небесных удаганок.

Сандал засомневался: можно ли давать ребенку тайное имя реки, несущее множество высоких и чудесных смыслов? Подумал немного и решил – можно. Не стал больше голову трудить, раз уж так вышло.

* * *

Урана разрезала куски жеребячьей шкуры повдоль, отделила замшу от ворсистой части. Вышло четыре пеленки, две тонкие, две меховые – мягко вымятые, в жару прохладные, теплые в холод. Лошадиный пот на них сохранился, лечебный и чистый, терпко пахнущий лугом позднего лета и солонцовой землей. Легко собрать такую пеленку в кулак, а выпустишь – расправляется, как упругий ягелевый кустик. Обделается дитя – шкурку обмоют водой, встряхнут и лишь поднесут к очагу – высохнет, не успеют короткую песенку спеть. Девочке Илинэ ласковых пеленок должно хватить, там еще от сына остались.

Ребенок приник к вечно молочной Лахсе – не оторвать. Кормилица привычно оттянула пальцем край полной груди, чтобы не закрыло девочке носик, и знай себе стрекочет без передышки. Урана шепнула няньке в ухо имя сына, помахивая кругом дэйбирем, чтобы духи не подслушали. В семье кузнеца это имя произнесут громко, лишь когда он вернется.

Лахса нетерпеливо кивнула. Даже не поинтересовалась, почему так назвали, и того имени, какое Сандал придумал для малышки, тоже ни одобрять, ни порицать не стала. Сверх меры увлеклась сытыганскими новостями. Покачиваясь опечаленно, блестела оживленными глазками:

– Ой-ей, горемычная Кэнгиса! Надо будет на похороны сходить, узнать, что там такое стряслось… Слушай-ка, – вспомнила внезапно, – а ведь она, кажись, на сносях была.

– Не знаю, – заволновалась Урана.

– Точно, на сносях! Скрывает чего-то Сандал. Может, девочка эта – дочка покойной Кэнгисы?

– Не-ет, нет, что ты!

Зардевшаяся хозяйка мотнула головой, лихорадочно соображая, как утихомирить всегда пышно цветущее любопытство Лахсы.

– Жрец толковал, вроде бы мать ребенка из тонготов, проходивших мимо… Померла женщина, а кормящих у них, похоже, не было. Потому и решили оставить, а сами ушли далеко. Сказали, сюда никогда не придут. Не понравилось в наших горах. Да буря эта еще…

– Ох, тонготы! Их девушки до свадьбы гуляют, рожают неведомо от кого!

Нянька, кажется, удовлетворилась сбивчивым объяснением. Отбросила домыслы и снова запричитала:

– Ой-ей, бедненький ребеночек Кэнгисы! Тоже, верно, отравился и помер с ней вместе.

Лахса оглянулась, хотя женщины были в юрте одни, и жарко запыхтела:

– Кэнгиса-то с Никсиком – родные по крови, ростки одного отца!

– Что ты! – ахнула Урана. – Поди, неправда!

– Правда-правда, люди зря говорить не станут. Вот какой грех! Может, и вовсе они не отравились, а боги разгневались на них и вздумали наказать!

Довольная сказанным, кормилица отняла у девочки грудь – хватит пока. Илинэ поискала пропавшую еду, повертела головой, кривя ротик. Прижала кулачки к подбородку и серьезно, даже как-то задумчиво повела сизовато-черными глазами по склонившимся над ней лицам.

– Хорошая моя, славная! – залопотала размягченная Лахса. Вместе с молоком дитя вытянуло из женщины первую каплю любви. – Кудрявая, личиком светлая… Крупная, будто месяц назад уродилась.

Урана с тоскующим сердцем погладила младенческий локоток:

– Можно, маслицем оботру?

Лахса снисходительно пожала пухлым плечом:

– Обтирай, что спрашиваешь. Только до кормления надо было.

– Я легонько…

Пока Урана, обмирая от счастья, осторожно втирала свежее масло в нежные складочки, Лахса все болтала. Смакуя главные события, всякий слушок преувеличивала, ко всякой сплетне свое добавляла. Вволю напилась горячего взвару с сушеными ягодами шиповника, вдосталь наелась лепешек из карасевой икры. И ни разу рот не закрыла. Словно ела запасным, а другим свободно продолжал тараторить.

Хозяйка утомилась от непрерывного празднословия. Начала было зевать и встрепенулась, опомнившись. Лахса едва не усыпила ее. Сидит и сидит как привязанная! А дома семья ждет, Атын-сыночек. Да и младшему Лахсы, горбатенькому Дьолло́ху, единственному из восьми ее детей болезному калеке, всего пять весен нынче исполнилось. От недогляда и растет горб у мальчонки. Сказывали, вывалился из люльки в младенцах, спинку зашиб… Надо скорее отправить шалопутную няньку домой.

– Кто за малышами сейчас присматривает? – грубовато спросила Урана, теряя терпение.

– Манихай, супруг мой, кому еще-то смотреть, – не моргнув глазом соврала Лахса. Но очухалась, стала собираться.

Ежедневная работа мужа Лахсы сводилась к гулянью по гостям, а дома к лежанию на боку. Люди с усмешкой говорили о его праздничной страсти: «Приходит с первым приходящим, уходит с последним уходящим».

– Никсик-то куда, интересно, пропал? – подняла голову нянька, укутывая маленькую в подаренное хозяйкой оленье одеяльце собаки Радость-Мичила. – И этот отшельник, Сордонг? Дочка Кэнгисы говорила вроде, что в аймаке видала его с незнакомцем. Верно я поняла? Ну и загадок нынче! А отшельника нашли?

– Жрец не сказал. – Урана забеспокоилась и так сильно сжала кочергу, которой ворошила угли в очаге, что костяшки пальцев побелели.

– Наверное, тоже скончался, – предположила Лахса. – Уж кто на свете нагрешил, так это он, лживый, опасный шаман, почти что чертяка! Слыханное ли дело – жить совсем одному. И где! У Диринга, битком набитого водяными и ящерицами, продернутыми в кольчугу! Манихай баял, будто водится там бесовская рыба с башкой, как целая юрта. Раньше на берегу Диринга валялась огромная раскрытая челюсть с двойными клыками. В нее свободно мог въехать всадник на самом высоком коне!

– Куда же она потом девалась?

– Сказывают, держит вместо столбов землянку Сордонга! – прошептала Лахса, раскрасневшись от нового увлекательного витка беседы.

Хозяйка отвернулась, отошла к левой спальной лавке, где поскуливал Радость-Мичил. Сказала оттуда суховато:

– Нет там никакой челюсти, выдумки все.

– А ты откуда знаешь? – сощурилась Лахса. – Была у него, что ли?

– Знаю – и все, – отрезала Урана. Напомнила, исключая вопросы: – Так не забудь про имя шагающего… К вечеру пришлешь свою старшую за молоком и сливками. Ступай же. Устала я от разговоров.

Дверь за кормилицей закрылась чуть громче, чем дозволяют приличия. За окном донеслось:

– То зовут, то гонят, помыкают как хотят! Одного за другим детишек садят на шею, будто собственных мало! Сами жируют-отдыхают, а ты пластайся, расходуй себя задаром в дряхлой юрте, что вот-вот всех нас придавит!

* * *

Женщина саха, пока дойдет от лежанки до камелька, успевает продумать девять мелких и больших мыслей. Мозгуя свое, Урана не поставила, как обычно, домком сосновые поленья, а положила боком на красные угли. Камелек в доме кузнеца не такой, как у других, особый, просторный, с хитрыми вытяжками и мудреными решетками. Это чтобы жене сподручнее было подкрашивать вымятые кожи в дыму.

Неохотно затлели сырые дрова, недавно рубленные в тайге. Повалил густой дым, рванулся в тягло клубами. И вот подвешено в очаге на крюках для котлов полотно нежно вымятой, обтекаемой на сгибах кобыльей кожи. Пройдет время трех варок мяса, огонь одолеет мозглую продымь и потихоньку начнет разгораться. До того надо успеть вытащить кожу из жерла. Смолистый дым придаст ей глянцевитый лоск и солнечный отсвет рыжей сосновой коры.

Чтобы шкура стала мягче мягкого, Урана вначале вымочила ее и выстудила в подвале. Потом содрала мерзлую шерсть скребком и смазала испорченными рыбьими потрохами. На исходе двух дней едкая слизь хорошо разрыхлила основу, легко удалились волосяные лунки. Подошла пора бить-молотить очищенную кожу колотушкой, тискать в зубцах деревянной кожемялки, мять руками, смазывать мездру коровьими мозгами и жирным бульоном да пахтать в простокваше. И еще несколько раз, спустя дни, мять, выкручивать, продолжая «кормление» кислой сметаной и топленым маслом. Урана продымила ровдугу над ямой с костром из гнилушек и растерла коричневым ольховым отваром.

Из этого полотна, приятно льнущего к телу, она сошьет к возвращению мальчика в семью красивую рубаху с собольей опушкой. Хватит и на летнюю безрукавку. Заранее шить нельзя, но давеча богиня Айи-Сита хорошо угостилась через огонь кобыльей печенью. Вроде удалось с ней договориться, чтобы не допустила до погляда чертей, ждущих какого-нибудь нарушения. Урана уже преступала запрет. Не выдержала – пошила сыну прежде срока доху, пояс и торбаза.

Тимир чем-то занят в кузне. Не скоро, пожалуй, зайдет. Значит, можно достать из короба под лежанкой вещи для одиннадцативёсного Атына. Полюбовалась добротной работой. По вороту и обшлагам светло-коричневая оленья доха оторочена пятнистой рысьей опушкой. Спереди на груди бобровые вставки, украшенные понизу железными рубчатыми пронизками и медными бляшками. Сзади на полах косые разрезы до бедер для свободной верховой езды. Пояс сплошь усеян литыми бляхами попеременно белого и черненого серебра. На поясе нож в чехле и вышитый кошель с деревянной крышкой. У торбазов остроносая подошва из толстой, продубленной в лиственничном настое кожи с загривка лося, по боковым швам, начиная от ремешков на лодыжках, вьется замысловатый узор.

Что бы ни делала Урана, все сработано на совесть и с любовью, поэтому даже самое простое выглядит празднично. Достался-таки ей дар матери – памятные на швейные хитрости руки.

Снова переложила дно короба сухими ветками можжевельника, отгоняющими бабочек моли. Спрятала одёжку сына обратно. Кажется, никогда так не желала, чтобы весны скорее летели. В молодости все ждала, когда сменит девичий головной обруч на женскую шапку с медным солнцем. Сменила… и что? Счастливей не стала. Счастье, и то половинчатое, разделенное с ветреной нянькой Лахсой, пришло лишь год назад…

Порывшись в коробе, Урана вынула девичий убор. Весь обруч был в чеканных кругляшах с рисунчатыми пластинками на цепочках, спадающими обочь лица. На концах подвесок серебряные чорончики-капли наподобие конских морд. Их когда-то, проходя отцовскую выучку, отлил Тимир.

Некому дарить к беззаботной юности наследные вещи, некому откладывать на приданое. Если все будет хорошо, Урана поможет Лахсе собрать необходимые в замужестве вещи для сиротки Илинэ. Совсем не скоро… Но мысли бежали вперед, и хотелось помечтать. Женщина подняла взгляд на куклу-идола. Робко попросила богиню семьи раздобриться, подарить им с Тимиром когда-нибудь побольше внуков. Вот бы юрта зазвенела от ребячьих голосов и смеха, засияла от светлых улыбок ясноглазой и шустрой детворы! Что для женщины есть желаннее?

Пальцы запомнили ни с чем не сравнимую нежность младенческой кожицы, болезненные и сладкие приливы молока к груди. Впустую оно сгорело, сына не дали вскормить. Не касались груди детские пальчики, царапали лапы щенка.

Как хотелось сегодня прижать к себе маленькую Илинэ!.. Ох, неужто правда, что Никсик с Кэнгисой – побеги родственной крови? Нет, не должно, от такого греха не родятся ладные дети. Старшая-то дочь вполне здорова на вид. Та самая, что прибежала ночью к жрецам. Девочка по имени Олджуна.

Жаль несчастную Кэнгису. Жаль Олджуну и сестренку ее, у которой боги так рано отняли мать… Вздохнув, Урана развернула два молочно-белых ровдужных лоскута. Прикинула: выйдет платьице до колен, с рукавчиками по локоть. Вышить волосом из длинной подшейной шерсти оленя – ох и платье получится! Наденет его Лахса на Илинэ через три месяца, и люди воскликнут: смотрите, какая нарядная малышка!

Ворота хватит маленького, с обложкой из меха с лисьей лапы, чтобы шейку не натирало. Слева – разрез и колечко-застежка на кожаной петельке. К колечку можно подвесить три тонких ремешка с бубенчиками на концах. И колокольца к проймам рукавов – обязательно! – отпугивать духов болезней.

Надо сказать Тимиру, чтобы отлил медную пластинку с хахха́ем[63]. Добрый волшебный зверь, живущий в ярусах неба, светел, как солнце. И грива у него, как у солнца, буйная и золотая. Морда немного походит на рысью, а на конце длинного хвоста круглится пушистая шишка. До семи весен дети носят такой оберег на груди. Сыночку достался от отца. Повивальная бабка передала солнечную пластинку в окно соседке вместе с новорожденным…

Урана снова вздохнула. Ровно год назад в это время она рожала в выстроенном в углу двора восьмигранном шалаше. Простоволосая, со спущенным натазником, с развязанными узлами на одежде и размотанными тесемками торбазов, рожала сына – драгоценное солнце свое.

* * *

…Ветер взвыл, едва она, помолившись Айи-Сите, выпила чашку масла для смягчения нутра. Сразу же начались схватки. А ветер так разошелся, что можно было кричать сколько угодно, все равно бы никто не услышал. Но Урана не кричала. Крепко стиснула зубы, изо всех сил ухватилась за перекладину, подвешенную к столбу на черно-белой веревке. Перекладину-держалку из веток раздвоенного дерева вытесал Тимир, чтобы потуги у жены были недолгими. Развилистую березу с двумя стволами, выходящими из одного, он нашел в восточной стороне леса на холме. Шкурка зайца, умерщвленного без крови петлей, болталась над Ураной, задевая лицо. Она сама выпросила шкурку у много рожавшей Лахсы для скорейшего облегчения. Щедро «покормила» заячий нос разными вкусностями.

Шалаш качало, будто лодку на волнах. Столб стонал и ворочался, словно ожил, и старой повитухе пришлось упереться в него ногами, а то бы впрямь рухнуло хлипкое сооруженьице. Смазанные маслом пальцы бабки мягко оглаживали, обжимали вздутый живот Ураны. В узком окошке мелькала тень. Соседка со щенком за пазухой иззябла до костей, терпеливо ожидая, когда роженица разрешится. Тогда-то Урана не думала об этом, торопя родильную страду.

Как случилась пора выпасть сыну из чрева в коровью шкуру, бабка живо его подхватила. Отерла ротик, высвобождая крик, похозяйничала с пуповиной. Завернула в собачий мех и всучила ребенка соседке через открытое окно. Взамен забрала щенка, бросила рядом с Ураной. Сама спешно попятилась задом наперед по тропе – быстрее отмыть дитя в юрте от грязи промежуточных миров, сливками насухо натереть. Повить первой земной одеждой – полосой тонко выделанной ровдуги, чтобы чистым приняла его, не отринула Орто.

Ветром швырнуло дверь, сотрясая стены. Студеное дыхание осени прошлось по нечистому телу Ураны. Она и опомниться не успела, не то что в руках сына подержать. Поднесла к ноющей груди щенка. Тот заурчал, больно втянул еще нераскрытый бутончик сосца в зубастенькую пасть. Понравилось молозиво, зачмокал, как младенец.

Вернувшись, повитуха загнала в шалаш соседскую суку, опустила на пол остальных щенят. Собака перетаскала скулящих деток в противоположный угол, тоже принялась кормить. Старуха убрала послед в тюктюйе́[64], крепко перетянула посудку тальником. Закопает ввечеру в укромном углу на задворках поглубже, чтобы псы не разрыли. Живое дитя – Срединной земле, «мертвое» – инобытию… Окропила восемь стенок-сторон шалаша топленым маслом, набирая его из широкой чаши дырчатой обрядовой ложкой.

Только на третий день после восхода солнца Уране позволили перейти в дом. С щенятами в руках она зашагала за собакой пятками вперед. Тимир отнес столб с держалкой-перекладиной обратно в восточный лесок. Вложил в развилку между расходящимися стволами березы. Закрылась опасная воронка, растворенная в миры. Через нее вместе с новорожденным стремились проскользнуть на Орто неведомые существа, живущие в других землях и временах. Не отыскать им теперь по следам роженицу и людей, причастных к обряду рождения. Следы ведут к восьмигранному шалашу, куда кто-то заходил, да никто, кроме собаки, не вышел. Через две двадцатки дней родильный шалаш вовсе сожгут. Урана пройдет очищение лиственничным настоем и дымом. Тимиру наконец-то будет дозволено подстричь густые волосы, ниже лопаток отросшие за время бережно охраняемой беременности жены.

К вечеру проводить Айи-Ситу пришли гостьи в шапках, надетых задом наперед, с блестевшими на затылках медными солнцами. Солнце – не женщина, нечего ему смотреть на бабий праздник, пусть отвернется. Урану повели за юрту, где на поляне у ручья все уже было готово для обряда проводов богини. Стояла маленькая, по колено, ураса́[65] – остроконечный домик из бересты, рядом была воткнута в землю палочка-коновязь с привязанной берестяной лошадкой. Чуть в отдалении расставлены фигурки лесных зверей.

Женщины разожгли очаг в игрушечной урасе. Развели неподалеку высокий костер. Урану с повитухой спрятали от строгих глаз хозяина-огня за подвешенной к кольям ровдужной занавеской. Щедро угостился топленым маслом дух-хозяин. Слепая знахарка Эмчита набирала масло из огромного чана дырявым ковшиком, брызгала в сторону восточного неба, где живет покровительница женщин Айи-Сита. Кропила землю, потчуя Хозяйку Земли Алахчину:

– То, что нынче поднесли вы, – самый лучший из подарков! Будущей весною также станем ждать от вас гостинца. Поднакопим в чанах масла, встретим славным угощеньем!

Подали игрушечный лук старшей дочери Лахсы Нюкэ́не. Невинная девушка выстрелила и сразу попала в берестяного лося. Доброе предзнаменование, хорошая «жертва». Мальчик вырастет метким стрелком!

Женщины испустили троекратный крик радости:

– Уруй, уруй, уруй!

С изгороди слетел ворон, и довольная повитуха сказала:

– Рождение человека-мужчины даже сурового ворона тешит. Будет и птице пожива от добычи будущего охотника.

Зачерпывая из чана пригоршнями, молодайки пили масло. Мазали маслом лица друг другу, втирали в распущенные волосы. Так громко хохотали, что у еще не оправившейся от родов Ураны разболелась голова. По примете Айи-Сита может подарить самой веселой хохотунье ребенка в следующем году. Каждая очень старалась, чтобы богиня именно ей подмигнула.

Вначале струя жертвенного дыма из игрушечной урасы потянулась вверх, словно прицениваясь к женскому кругу. И внезапно устремилась к смеющейся жене багалыка, пыхнула в ее белокожее лицо…

Урана хлопнула себя по лбу, отругала за беспамятность. Совсем растерялась корневая сила ее воспоминаний! Давно бы надо навестить Нарьяну. Наверное, Айи-Сита уже приспела к ней, и Дилга пометил рождение ребенка тамгой на бесконечной пластине начал и концов. Интересно, кто появился?

Воинов, говорят, все еще нету с охоты. Вдруг нехорошее произошло? Ох, отведи беду, божественный конь Дэсегей!

Урана думала и вспоминала, а руки работали, привычные чувствовать тепло вещи. Ножницы двигались послушно и быстро, словно были продолжением сноровистых пальцев. Мать Тимира всегда восторгалась, как ловко это получается у невестки…

Тени памяти не сделаешь живыми, не оденешь ушедших людей в красивые платья. Кто бы сперва нарастил мясо и кожу на истлевшие кости! Никому не подвластно. Почему люди умирают?..

Родители мужа рано исчерпали данный Дилгой срок. При них Урана старалась казаться меньше и слабее, стыдилась крупного нечадородного тела, большой бесполезной груди. Она любила свекровь и считала почти своей матерью, ведь та вырастила ее с малых весен и тоже любила как дочь. Но упрек, высказанный старухой перед смертью, и сейчас невыносимо жег и терзал сердце: «Ждали не мастерицу шить, а мастерицу рожать».

…Сандал хороший жрец и человек. Достучался до Алахчины. И Айи-Сита по зову пришла. Слепая Эмчита хорошее слово богиням сказала. Всем им поклон до земли.

Урана затравленно оглянулась, будто кто-то мог застать ее за тайными мыслями, поймать, уличить. Потому что, кроме молитв и обрядов, была тайна… Было другое, чего не забыть, как бы ни хотелось.

* * *

Позапрошлым летом Урана собирала ягоды в лесу. Увлеклась, забрела далеко и заблудилась. Незнакомая тропа привела женщину к озеру Диринг. Она знала, что где-то здесь жительствует бывший шаман Сордонг, отступник сытыганского аймака. Этот берег люди обходили стороной, имя старика лишний раз старались не поминать. Поговаривали, будто, обитая один-одинешенек, он взбесился от тоски и темными ночами пляшет с водяными на берегу. Урана сказкам не верила, но тут испугалась – а вдруг правда взбесился? Поспешила по тропе в другую сторону, попетляла и снова вышла к Дирингу.

На высоком берегу озера за трехжердевой изгородью стоял сиротливый тордох. К Уране, грозно лая, бросилась черная собака. Из двери высунулся тощий старик с угрюмым лицом, кликнул пса.

Сордонг встретил заблудившуюся женщину неласково. Потом, выслушав сбивчивые объяснения, смягчился. Был, оказывается, знаком с Тимиром. Привязал собаку к изгороди, кивнул на чурбак во дворе – садись. Сам опустился на порог. Завел обычную беседу о новостях. Урана отвечала на вопросы, удивляясь: живет отшельником, а дела в долине ему известны. Да и вообще любопытным оказался. Соскучился, знать, по человеческому разговору. Лишь когда спросил о семье, запнулась. Начала в неловкости выбирать листики и хвою из ягод в туесе. По ее молчанию Сордонг, наверное, понял, что у них с Тимиром нет детей.

– Хочешь ребенка? – спросил без обиняков.

Глаза Ураны от неожиданности вмиг затуманились влагой.

– Да, – нечаянно призналась сразу, хотя до сих пор осторожничала говорить с кем-то о своей беде. Слишком скорым был вопрос, будто обухом пал, и рухнула закрытая в сердце плотина. Не думала, что так больно это со стороны услышать. И вот они – слезы. Текут и текут, не остановишь…

– Отчего не рожаешь?

О-о, безжалостный! Разве можно пытать о сокровенном? Урана и видела-то Сордонга в жизни всего раз пять, а тут пристал с расспросами… Что сказать? Если бы сама она знала ответ! Мотнув головой, протолкнула застрявший в горле ком. Терять нечего, все равно уже выдала себя. Выдавила в смятении:

– Должно, чернота у меня в детском месте.

Сордонг внезапно привстал и, дотянувшись до живота Ураны, стремительно ощупал его. Она еще ни отпрянуть, ни испугаться не успела, а он прытко уселся на место и заявил:

– Нет никакой черноты.

– Ой ли… – Урана запоздало подобралась, сжалась от страха. Вдруг причудилось, что Сордонг не пальцами трогал, а какой-то отдельный от лица глаз прикладывал к ее чреву и быстро убрал. Но глаз успел заглянуть сквозь одежду и кожу вовнутрь. В животе стало холодно и неприятно.

– Я – шаман, – пояснил старик. – То есть был шаманом… давно. Мой джогур ушел… Однако не весь. Кое-что осталось в руках и мыслях. Я коснулся тебя, и мои руки сказали, что ты совершенно здорова всеми местами, женскими и детскими, какие есть у бабенок. Твоя болезнь находится в голове и… – Сордонг усмехнулся, – в том молоте Тимира, который бьет, не выжигая живых искр.

От волнения Урана вначале не поняла, о чем толкует старик. А когда наконец смысл дошел, отчаянно покраснела.

– Кузнец работает со всякой рудой и камнем, – продолжал Сордонг, – а души иных камней, рассердившись, что их разбудили, могут наслать незримую немощь. И хотя человек-мужчина с виду здоров и не квёл в постели, его детоносная сила слабеет.

Урана вспыхнула еще ярче, прикрыла загорячевшее лицо рукой. Помстилось – щеки сейчас огнем воспылают. В мозгу зазвучали предсмертные слова свекрови: «Ждали не мастерицу шить». Вспомнилось, как в детстве матушка Тимира заставляла уступать мужу в мелких ребячьих ссорах. Как отец выговаривал сыну за попытки помочь маленькой супруге: «Ты – человек-мужчина. Ты – глава и опора семьи, хозяин и господин! Твоим ли мастеровитым рукам пачкаться в навозе? Пусть о коровах и доме думают женщины, а у нас с тобой есть кузня!» Предстало перед Ураной и хмельное от кумыса, виноватое и одновременно вызывающее лицо мужа, когда он под утро являлся с праздничных гулянок. Ей было ведомо: бабы жалеют Тимира. Такой мужчина, ах! Высокий, красивый, наследный мастер! Молодой, но уже почитаем народом, избран аймачным главой!

Память язвила, припоминая косые взгляды кумушек, их нарочно громкие перешептывания: «Упрямец наш старшина, не берет себе младшую баджу. Бережет бесплодную женку. А чего нерожайку беречь-то!»

Сордонг словно воочию созерцал мысли Ураны. Она ведь порой и сама подумывала, что детей нет не по ее вине.

– Муж перестанет любить тебя, если ты ему об этом обмолвишься, – произнес старик.

– О чем?

Сордонг засмеялся. Он и впрямь видел мысли насквозь.

– Мужьям не нравится, когда об их вине говоришь. Лучше найти для утех другого, обмануть кузнеца и родить дитя. Пока не поздно. – Старик скользнул по дородному телу женщины изучающим взглядом. – Пока ты сама еще в силе и привлекаешь мужчин.

Далеко же зашел разговор! Урана встала, стараясь не показать, как она обескуражена и возмущена.

– Пойду. Где тут тропа, что приведет меня к дому?

Сордонг вызвался проводить. Ей теперь было противно стоять даже в трех взмахах руки от него. Еще досаднее от своих же признаний. Но помешкала и не стала отказываться. Пусть не надеется, будто его забоялась. К тому же темнело. Она вряд ли скоро нашла бы дорогу домой, а там коровы не доены. Муж, поди, сердитый сидит у окна, ужина ждет.

Вроде недолго шла Урана за стариком по тропе, ставшей неожиданно прямой и широкой, а дым из труб Крылатой Лощины показался совсем неподалеку. Сордонг весело махнул рукой:

– Вон твой аймак.

Она сдержанно кивнула:

– Благодарствую.

Сордонг с едва приметной усмешкой заглянул ей в глаза:

– Я могу помочь, чтобы в твоем детском месте завязался росток.

Урана отшатнулась в ужасе.

– Э-э, чего меня пугаться, – хихикнул он. – Хотя мысли мои полны телесных желаний, но нижние мышцы, утешители женщин, давно иссякли. Не то я имел в виду, о чем ты забеспокоилась. В моей воле сделать тебя матерью, зачавшей от мужа-кузнеца. Если надумаешь – приходи. Вот тропа к моему жилищу.

Дома Урана обо всем промолчала. Слова вперекор не молвила разгневанному Тимиру. Сам утих, видя, что жена не в себе. Она подоила коров, разлила молоко по чашам для сбора сливок, ужин на стол собрала. Но только руки двигались, а Ураны здесь не было. Урана летала в мечтах. Впрямь летала – с люлькой на облаке, пушистом и белом, как шкурка лебяжья, осиянная снизу лучом. Ночь напролет снилась гладко вытесанная березовая люлька с узором по краю. Снился тот, кто в ней дышал тонко и млечно из мягких пеленок, алея земляничными щечками. Эта ночь стала в жизни Ураны самой счастливой.

Следующий день пробежал, другой прошагал, прочь поплелся ничем не приметный третий. Убрались, сложились один за другим в прозрачную Коновязь Времен… Одолела бессонница. Урана устала вглядываться ночами в окно. Пытала Крылатую Иллэ, мать небесного табуна, сбудется ли когда-нибудь мечта. Измучилась вконец. Тогда-то и взмолилась, чтобы муж убедил Сандала совершить обряд испрошения ребенка у Хозяйки Земли Алахчины.

– Не слыхал, чтобы кому-то повезло с этим обрядом. Вдруг и у нас не выйдет? – хмуро глянул кузнец.

– Должно получиться, – холодея сердцем, сказала Урана. – Главное – крепко верить в удачу.

– Об испрошении все узнают. Не понесешь – люди могут подумать, что бесплодна не ты, а я, – откликнулся Тимир.

– А коли и так? – обронила дерзко.

В страхе откинулась к стене… сейчас муж разъярится! И точно – Тимир замахнулся. Однако кулак не долетел до жены, грохнул о стену:

– Возьму вторую бабу, увидишь, как я бесплоден!

Хлопнула дверь. Урана кинулась к окну: муж отправился в гору к жрецам. Сквозь обиду подумала: может, не за обрядом пошел. Совета спросить у озаренного – не обзавестись ли молоденькой баджей… Ну, пусть его. Зато задержится. Урана встряхнулась, сбрасывая дрожь волнения. Отодвинула зубастую лопасть кожемялки, в которую только что запихала коровью шкуру. Уже на бегу натянула тонкую шапку, плетенную из черных конских волос, с частой сеткой от докучной мошки…

Урана неслась во весь опор, и полы длинной летней дохи летели следом, как крылья, поверх кустов. Мчалась стремглав, будто за ней гнался кто-то большой и страшный. Когда тропа вдруг раздвоилась, тело споткнулось и встало, а ноги еще топтались на месте и нетерпеливые глаза спешили вперед, прыгали с одной дорожки на другую. Где же Сордонгова, широкая и прямая? Урана в растерянности заметалась по лесу. То налево сворачивала, то прямиком направлялась, где блазнился правильный путь. Шла по обманчивым просекам, сулящим выход на берег Диринга.

Сколько ветвилось кривохожих, косульих, заячьих тропинок в пронизанном солнцем лесу! Они играли с ней в прятки, серебрясь седой, много весен опадавшей хвоей. В сухом предосеннем шелесте листьев слышался насмешливый шепоток лесных духов. Урана бестолково дергалась туда-сюда, мухой запутываясь в паутине перекрестков. Отчаявшись, решила вернуться домой, но теперь потеряла и эту дорогу. Лишь по солнцу сообразила, что идет не к селенью, а снова вспять, к гиблому озеру. Постаравшись унять расходившуюся в груди зыбь страха, шагнула назад и заметила что-то темное, движущееся в сквозном подлеске. Юркнула в гущу кустов, затаилась…

Через мгновение Урана поняла, что испугалась напрасно. С поляны навстречу ей вприпрыжку выбежало дитя. Очень красивая девочка, на вид весен семи-восьми. Румяная и востроглазая, с бровями как чайка в полете и ярким ртом. Плохо скроенное, неряшливое платье сидело на девочке тем не менее ловко. В руках она держала разлохмаченную камышовую корзину, в которую, видимо, собирала коренья. Девочка остановилась и недоуменно оглядела Урану с головы до ног:

– Ты кто – дух лесной?

– Я – женщина, – улыбнулась Урана. – Иду из Крылатой Лощины, заблудилась чуток.

– А я тут все тропки знаю как свои пальцы! – похвасталась девочка. – Куда тебя вывести?

– Можешь подсказать дорогу к Дирингу?

Глаза девочки расширились и заблестели от любопытства:

– Конечно, могу! К отшельнику, что ли, спешишь?

– К нему, – спокойно кивнула Урана. – За снадобьем для… ребенка.

Самой было непонятно, зачем соврала. Впрочем, не совсем соврала, ведь и впрямь для ребенка. Просто слово «зачатия» выпало, да о том девчонке не положено знать.

В дороге познакомились. Спутницу звали Олджуной. Она оказалась дочерью Никсика, старшины аймака Сытыган. Мать девочки Кэнгису Урана немного помнила. Когда-то в детстве та приходила в Крылатую Лощину. Они раза два играли во дворе. А потом матушка Тимира обнаружила пропажу туесов, развешанных на кольях изгороди, и Кэнгиса больше не появлялась.

– В лесу я ничего не боюсь, – болтала Олджуна. – Я бегаю быстро, лесному старику меня не догнать. Если о какой-нибудь корень запнусь и упаду… встану и побегу дальше! Волков увижу, так на дерево влезу. Лес в обиду не даст, он меня любит!

В просветах между деревьями показался берег Диринга.

– Сама найдешь тордох или проводить? – осведомилась девчонка. Искоса плутовато поглядывала на Урану, ковыряя землю носком разбитого торбазка.

– Найду. Спасибо, – поблагодарила женщина.

– А обратно?

– Сордонг покажет.

– Ладно, тетенька Урана, пока тебе! Беги за снадобьем, чтоб ребенок твой не болел! – Олджуна засмеялась, задорно качнула головой и, взметнув косичкой, исчезла в лесу.

Урана миновала прозрачную березовую рощицу. Вот и землянка Сордонга. Сидя на чурбаке, старик очищал от водорослей ветхие сети, подвешенные к жердям. Прищурил глаза, всматриваясь. Не удивился:

– Пришла. Я знал, что придешь.

Ни положенного приветствия, ни приглашения во двор. Хорошо хоть избрехавшуюся собаку унял. Урана без сил прислонилась к столбцу изгороди. Выдохнула, подрагивая сердцем:

– Так что же, поможешь мне?

– Отчего не помочь, коли просишь. – Старик, покряхтывая, встал с чурбака. – Когда-то твоя мать, мастерица шить, приезжала в Элен и спроворила мне доброе шаманское платье. Правда, много взяла за работу, но наряд стоил того. Может, и больше. Я хорошее помню… Я приготовил снадобье. Будешь давать его кузнецу по три капли каждый день в течение трех лун. В питье ли, в еде, как приноровишься. Но чтобы все выпил. После этого понесешь.

Сордонг ненадолго скрылся в дверях и вынес закопченный глиняный горшочек. На ходу замотал берестяную крышку тальниковым лубом. Опережая слова благодарности, молвил:

– Погоди, не торопись благодарить. Как случится, чего хотела, тогда и скажешь. Но одних твоих признательных речей мало. Надо вещью их подтвердить.

– Что я буду должна? – выговорила Урана заледеневшими губами. Предвидела – старик не простого потребует.

– Добудь мне батас. Боевой нож из тех, что твой муж мастерит для воинов Хорсуна. Длинный нож особой закалки – полукопье голубого железа, с выгнутым лезвием, сточенным с правой стороны, с тусклым блеском, не отражающим лунный свет. С чернью под спинкой и серебряными насечками, в чехле из двойной кожи с вырезными узорами. Я знаю, ты шьешь такие.

– Ножи не дарят, ими не расплачиваются, – обронила огорошенная Урана.

– Постучи острием о камень, и нож не станет сердиться, что ты мне его отдаешь.

Женщина жалобно вопросила:

– Как я возьму?..

Старик выпрямился, покосился на ее руки, судорожно прижимающие заветный горшочек к груди:

– Ну это твоя забота. Мне что, хоть отговорку придумай и выпроси, хоть укради. А не хочешь – так возвращай снадобье.

– О-о, нет, я укра… я сделаю все, что смогу, – пролепетала Урана, пятясь.

Уже дойдя до лесу, крикнула:

– Принесу сразу же, лишь бы содеялось чудо!

Ломая свой сдержанный нрав, Урана стала чаще ластиться к мужу. Тимир, изумленный нежданно проснувшимся в ней любострастьем, пропустил охоту на уток. Впрочем, и другая причина была – пришла пора выправить имущество Хорсуновой чади.

Кузнецы давно взяли за правило каждую осень после воинского Посвящения ладить даже чуть-чуть, незаметно для непытливого глаза, прохудившееся снаряжение. Как рассчитывать на победу в случае внезапной войны, если оружие и броня вовремя не перебраны, не починены дотошными руками мастеров? Потом порядком привалило заказов. Эленцы просили подлатать дырявые котлы, сделать новые лопаты, кайла, пешни, не говоря уже о разного рода батасах. Заказывали батасы женские из мягкого железа, которые легко править о камень; ножи для плотницких нужд с тонким лезвием; горбатые для косьбы; крепко каленные охотничьи с широким кровостоком; боевые – длинные, мерцающие тускло, изголуба – чтобы не отражать лунный свет. Жены кузнецов еще зимою пошили для воинских батасов красивые ножны…

Три месяца строго по три раза в день Урана исхитрялась незаметно подливать заветные капли мужу в еду. К началу шестого убедилась, что ее дотоле тщетное чрево приняло семя Тимира. Радость, радость! Но заходила в кузню, и глаза наполнялись слезами. На какой стыдный грех толкнул лукавый Сордонг! Никогда она не брала чужого, не спросив. Да и вообще не брала, не выпрашивала. Все необходимое у самой имелось в достатке… А ну как соскользнет батас из ножен, уязвит греховную руку? Так, говорят, бывает, если честная душа каленного в священном горне железа возмутится и вздумает наказать вора.

Ах, только ради ребенка и данного шаману слова! Улучила-таки мгновение, вытащила, не глядя, первый попавшийся из десятка готовых батасов. Стараясь не думать, зачем понадобился отшельнику боевой нож, постучала им о камень, как велел Сордонг.

Когда, пламенея щеками, летела без памяти в лес, пристегнутое к поясу оружие лупило ее ножнами по левому бедру. Урана ощущала себя так, как если бы кто-то сорвал с нее одежды и глумливо кричащие люди шаг за шагом швырялись то снегом колючим, то прыскали кипятком… В висках беспрерывно стучало: «Воровка, воровка, воровка!»

Но вот что странно: ни разу – ни туда, ни обратно – она не заплутала в окольных тропах. Укатистые зимние дорожки стелились под ноги с послушной готовностью, словно ждали ее. Снег не скрипел, а весело взвизгивал, будто игручий щенок… Или причудилось? Это колдовское диво ошеломило Урану лишь погодя, по возвращении к дому.

* * *

Сколько сегодня воспоминаний! Голова идет кругом. В люльке на левой лежанке заскулил Радость-Мичил, упреждая кормежку. Покачала его, привычно напевая всегдашнюю песенку:

Глянув на очаг, Урана охнула: чуть не забыла вынуть кожу, а жерло успело очиститься от дыма. Голубоватые язычки огня уже побежали по высохшим сосновым поленьям! Обжигаясь курящимся паром, кинулась спасать полотно. Расстелила его на столе, горячее, ровное, без единой морщинки. Осмотрела придирчиво. Все хорошо удалось, без пятен. Кожа продымилась равномерно, вобрав в себя упругий жар молодого дерева и цвет золотистой коры.

– Добро, – похвалил, неприметно войдя, Тимир. С удовольствием вдохнул аромат сосново-кожистого дыма. – Шить из этого что будешь?

– Наверное, платье себе, – ответила Урана, зардевшись.

Две весны сплошного вранья и тайн! Негибкий нрав ее гнулся, треща, как ствол заломленной книзу березы… Отвернулась к собаке, чтобы муж не заметил предательски брызнувших слез, сделала вид, будто занята переливанием молока из горшка в берестяной рожок.

На плечо легла широкая длань мужа. Шее стало тепло от прикосновения шершавых пальцев… Прижаться б щекой! Не посмела. Ладонь оббита мозолями, как заскорузлой рукавицей, пахнет окалиной и можжевельником. Видно, проводил обряд очищения, молясь у горна. О чем просил хозяина священного огня, с чего убирал заклинанием возможный промысел бесов?

– Подарок тебе.

Тимир подтолкнул к краю стола, ближе к Уране, что-то яркое, блеснувшее голубым и белым. Она поворотилась… Ах! Новые серебряные серьги с бусинами невиданной красоты!

Муж кашлянул в кулак, скрывая неловкость. Поднялся и вышел, чтобы не смущать непривычную к подаркам жену и самому не смущаться. Урана покачала в ладони витые кольца сережек с продетыми в них бусинами-каплями. Звезды горели в сердцевинках белым небесным огнем.

Кольнуло жалостью к Тимиру. Бедный! Не умеющий из души ласковых слов извлечь! Да она и сама такая. Искренние, душевные слова, будто утренняя роса на цветах, испаряются быстро. Не успеешь молвить – они уже высохли на неповоротливом языке. Урана догадывалась: в конфузливо сказанное «Подарок тебе» было втиснуто много, о чем Тимир думал и мечтал. Отчаяние и надежда, первый год сына, вся долгая жизнь вдвоем и в то же время поодиночке…

Примерила серьги, хотела достать отражатель и вспомнила, что отдала его Лахсе. Пока, прилаживаясь так и сяк, гляделась в оконный кусок, снова раскрутился в уме сегодняшний разговор с нянькой. Всплыл ее стрекочущий голос: «…отшельник, Сордонг? …будто еще с незнакомцем…»

Впрямь интересно, что это был за незнакомец, о котором упомянул жрец? Кого Олджуна встретила со стариком? Верно, какой-то опасный чужак, раз после того беда разразилась в аймаке… Вдруг в мысли проникло: а не умер ли Сордонг вместе со своими родичами? Ох если бы, если… Вот была бы тогда свобода…

Урана только подумала… и жгучей кровью облилась внутри от отвращения к себе. Отшатнулась от окна. Вместо отражения померещилась глумливая бесовская рожа. И словно чужой ехидный голос прошипел в потрясенном мозгу: «Ещ-ще и этим грехом исполняеш-шьс-ся! Облегчить мечтаеш-шь с-собс-ственную вину чуж-жой приневоленной с-смертью? Каким бы дурным ни мнился С-сордонг, разве мож-жно ж-желать ему подобной учас-сти? З-знаеш-шь ведь, что он помог тебе с-сына з-зачать. Не С-сандал, не боги и духи, а именно он, отринутый вс-семи ш-шаман! Так вот она – твоя благодарнос-сть!»

Колени Ураны подломились. Со стоном упала перед собачьей люлькой, обняла упитанное туловище Радость-Мичила.

– О-о, как я виновата! – зарыдала глухо, уткнув голову в старое песье одеяльце. – Искорка моя, кровинка родная, сыночек!.. Как мне выдержать десять весен?!