…Видно, мало ей этого; но все же Мы железную морду в краску вгоним!

– Сдвинь ноги, сучка, и пошевели ими, если хочешь развести костер и согреться!

– Она вытворяет со свечами такое, чего жены не делают со своими мужьями.

– Что, сука, нету для тебя больше мужиков? Трахаешься с крысами? Смотри, как бы они не заблудились в твоем дупле, сука.

– На небесах не найдешь члена, сука. Там, куда ты попадешь, тебе придется оседлать вилы.

* * *

Сосия лежала в камере на подстилке из соломы, сырые прутики которой замерзли, превратившись в сосульки. Капельки крови стекали по ее рукам и ногам там, где острые льдинки проткнули кожу. Она находилась в одной из inferiori, камер, что тянулись вдоль пристани на уровне земли. Тюремщики с тяжеловесным юмором нарекли эти камеры помпезными именами, словно те были салонами в роскошном палаццо: Liona, Morosina, Mocenigo, Forte, Orba, Frescagioia, Vulcano.

После судебного заседания тюремщики бросили Сосию в Liona. Откуда-то стало известно, что ее посадили в одну из камер у самой береговой линии, которую можно увидеть с riva. Несмотря на сильный холод, целые толпы людей собирались посмотреть на ведьму, ожидая своей очереди, чтобы заглянуть через решетку. В окно ей швыряли гнилые овощи, завернутые в листы бумаги с написанными на них проклятиями. Тыквы, ударяясь о прутья решетки, взрывались, словно угли в костре.

Она подбирала эти подношения и поедала их вместе с бумагой. Стражники не верили, что она выживет после назначенного ей наказания, и потому перестали приносить ей еду. Запах в ее камере стоял ужасающий, куда хуже вони, доносившейся из помещений, в которых содержались другие пленники. Создавалось впечатление, будто вынесенный ей приговор уже приведен в исполнение и ее тело начало гнить, а в камере теперь обитал воплотившийся в нее злой дух, поджидая удобного момента, чтобы отомстить.

Публичная казнь ее должна была состояться в пятницу перед Рождеством. Сосия взглянула на стену, на которую падала ее смутная тень, – света в камеру проникало немного. Сейчас она в последний раз видела себя без клейма, хотя и не верила, что умрет. Глядя на шустрых блох, копошившихся в соломе при лунном свете, она не верила, что не увидит их вновь.

Навестить ее пришел Рабино, спрятав в рукаве целебные травы. Не сказав ни слова, она отвернулась от него. Он спрятал под одеждой и Тору, которую начал читать вслух, надеясь утешить ее. Подобно стражникам, он был уверен, что она не выдержит пыток, которые ее ожидали. Да и болезнь ее оказалась слишком уж запущенной. Он один знал о легком шуме в ее сердце, который мог стать смертельно опасным in extremis[210]. Шок клеймения, ужасный даже для зрителей, почти наверняка окажется чрезмерным для ослабевшей жертвы. Он лишь надеялся, что после порки, которая будет сопровождать ее на всем пути до Санта-Кроче и обратно, Сосия потеряет сознание и окажется настолько близко к последней черте, что даже запах собственной горелой плоти не заставит ее очнуться. Поэтому каждый вечер он читал ей из Торы отрывки о мученической смерти и страданиях евреев, пытаясь относиться к Сосии, как к истинной представительнице своего народа. Он уже представлял себе, как будет приходить на ее могилу на еврейском кладбище в Лидо, а следующей весной непременно принесет ей маленький букетик цветов.

Но, когда он явился к ней, еще живая Сосия плюнула в него. Она не разделяла его робкие фантазии.

Она ничего не сказала ему, но, когда он уходил, пробормотала, глядя ему вслед:

– Я сожалею только о том, что, среди прочего, меня обвинили в преступлениях, которые я еще не успела совершить. Кстати, убери это дурацкое выражение вины со своего лица. Вы ни в чем не виноваты, господин доктор, prodati muda za bubrege.

– Что это значит?

– Мои родители продали тебе яички вместо почек.

Он не обернулся. Рабино вовсе не желал ей столь страшной смерти, но не мог подавить и возмущения, которое захлестывало его при мысли о том, какой позор она навлекла на себя и, следовательно, на него тоже. Ему было стыдно за свой эгоизм, но поделать с собой он ничего не мог – подленькие мыслишки так и крутились в голове. Он станет вдовцом, к которому не захочет прикоснуться ни одна женщина, а ему самому уже до конца жизни не набраться уверенности, чтобы сделать первый шаг кому-нибудь навстречу. Он, даже больше, чем Малипьеро, единственный изо всех мужчин Сосии будет нести ее грехи на себе. И в могилу он сойдет, так и не узнав настоящей нежности. Но Рабино резко напомнил себе: «Я заслуживаю этого, потому что был одним из ее насильников».

Он беспокоился, что Сосия усугубит свои грехи, предприняв попытку свести счеты с жизнью, но теперь понял, что она будет бороться до конца. Она не собиралась умирать тихо и незаметно. Она уже ненавидела смерть, и из этой жизни уйдет, царапаясь и кусаясь. А он, Рабино, относился к ней так, словно она уже умерла, обретя возобновленную невинность.

«Смилуйся над нею, Господь, – молился он, – забери ее у нас как можно скорее и чище».

А за стенами камеры ревела и бесновалась толпа.

– Послушай их, – бросила Сосия в удаляющуюся спину Рабино. – Такое впечатление, что они все имели меня.

Он вдруг обернулся к ней, преисполнившись внезапной горечи.

– Да, это справедливо в отношении многих, но их ты не найдешь среди тех людей, что завывают снаружи, как дикие звери. Они тоже бросили тебя. Где они сейчас, те мужчины, которые говорили, что любят тебя? Где благородные вельможи? Где все остальные? – Слова его еще висели в воздухе, а он уже устыдился их. – Я прошу прощения, Сосия. Сейчас ты не заслуживаешь того, чтобы выслушивать от меня грубости.

– Нет, заслуживаю.

– Быть может, ты любила этих мужчин. Обо мне ты не беспокоилась никогда, поэтому я не могу распознать в тебе признаки любви. Но, по крайней мере, я постараюсь быть с тобой честным и расскажу тебе то, что ты, наверное, хочешь знать. Боюсь, Николо Малипьеро покинул город, так что он не сможет тебе помочь. Говорят, что он пытался повеситься, когда за ним пришли. Мне жаль, если тебе больно это слышать.

– Идиот! Он ничего не мог сделать правильно, – пробормотала Сосия. – Da padne na ledja, slomio bi kurac, если бы он упал на задницу, то сломал бы себе член.

– Значит, ты не любила его?

Сосия расхохоталась.

– А ты любила вообще кого-нибудь из них? Если ты хочешь поговорить и тебе от этого станет легче, я готов тебя выслушать. Не беспокойся о моих чувствах. Я всего лишь хочу тебе помочь.

Сосия не ответила.

Рабино спросил вновь:

– Неужели ты никого не любила?

– Ступай прочь, – прошипела она. – Или ты думаешь, что я тебе отвечу?

* * *

Говорят, что жену доктора признали виновной, что она вытворяла такое…

Стыд и позор, но он – хороший человек, этот еврей.

Говорят, жена доктора очень красива. И стоит только увидеть ее, как в сердце поселяется любовь. Говорят, она такая бледная, что восковая свеча падает в обморок, когда видит ее лицо. Говорят, что у нее кожа необычного золотистого цвета, а глаза – тоже золотистые и большие, как у совы. Потребуется несколько дней, чтобы сосчитать ее ресницы, такие они густые и роскошные. Но при этом она ругается, как сапожник, и от нее воняет, как от собаки!

Как всегда, я иду к своей подруге Катерине, чтобы узнать правду. Она много раз видела эту Сосию Симеон. И вот она говорит мне:

– Эта женщина красива только для тех, кто хочет видеть ее такой.

Услышав ее слова, я подумала, что могла запросто разминуться с этой Сосией на улице, даже случайно задеть ее рукой или попасться ей на глаза, но при этом не заметила бы ее, потому что не влюблена в нее. Так, что ли?

Но Катерина ответила:

– О нет, ты бы непременно заметила ее.

Интересно, откуда Катерине это известно? И тут выясняется, что жена еврея приходила в «Стурион», чтобы заниматься тем, в чем ее обвиняют, с Фелисом Феличиано! Это заставляет меня предположить, что она все-таки красива. Никогда не слыхала, чтобы он выбирал уродливых женщин для своей постели.

А вот еврей, он ведь прикасался к своей жене, а потом трогал меня. По-другому, разумеется, но у него на кончиках пальцев осталось ощущение ее и моей кожи. «Интересно, ему это нравится?» – думаю я.

Несмотря на свои проблемы, он по-прежнему приходит ко мне (Паола может убираться к дьяволу, если только тот согласится ее принять). Мы не вспоминаем жестокую историю с его женой.

Вместо этого мы обсуждаем жуткий случай на Риальто – в Венеции появились совы, которые похищают собак. Они хватают их когтями и уносят куда-то, и при этом клюют их в шею. Ни одна собака не может чувствовать себя в безопасности, если она маленькая, а домашние любимцы, как правило, совсем крошечные, поэтому город полон благородных женщин, которые прижимают маленькие пушистые комочки к груди, со страхом поглядывая на небо.

Говорят, что собаки постоянно сопровождали жену доктора. Теперь, выходя в город, я всякий раз вспоминаю о ней, стоит мне услышать собачий лай.

Внезапно меня переполняет ненависть к собакам, и мне хочется, чтобы совы унесли их всех до единой. Собаки и мужья носят свои пристрастия и совесть снаружи, а женщины хранят свои внутри.

За исключением этой Сосии Симеон.

Из‑за нее в городе неспокойно. Поначалу это замечаешь, глядя на сточные канавы, потому что небольшие лужицы, что натекли из них, покрыты рябью. При этом нужно помнить, что эти лужицы, подобно магическому кристаллу, показывают события, происходящие далеко отсюда. В данном случае – это мужские шаги, причем не одинокие, а сорока или даже шестидесяти человек одновременно. Это – плохой знак. Мы, жители этого города, ходим по двое или по трое, если нам того хочется. За исключением дней карнавала (когда мы надеваем маски и сходим с ума), мы не любим сбиваться в большие толпы, с друзьями или просто незнакомыми людьми. И только когда мы хулиганим или злоумышляем против кого-либо, то собираемся в стаю. Когда нам есть кого бояться или против кого сражаться.

О том, что в городе неспокойно, можно судить и по тому, что плавает в море. В обычное время плевки мужчин плавают поодиночке, как медузы или как хорошая мысль на странице. Но, когда они собираются вместе, мужские плевки образуют целый флот.

Сейчас плевки мужчин целыми армадами наплывают из плохих частей города, и становится понятно, что они размышляют о страшных вещах. Мимо проплывают и другие вещи – окровавленный головной платок или короткие обрывки веревки с завязанными на них узлами.

Мой муж не видит этого, потому что он родом не из этого города. Он не отличит плевка от морской пены, а сейчас он слишком занят, чтобы пристально всматриваться в воду.

* * *

В первую ночь, которую Сосия провела в камере, к решетке подошел человечек невысокого роста, скорее всего, монах, решила она. Он притащил с собой ящик, чтобы, встав на него, заглянуть к ней в камеру. Лица его под надвинутым капюшоном накидки она не разглядела; Сосия видела лишь блеск его глаз, которые встретились взглядом с ее желтыми глазами.

Пока она смотрела на него, он извлек из-под накидки пучок розог и начал стегать себя ими. Он полосовал свою кожу сильными ударами, не спуская с нее глаз. В конце концов человек протяжно и сладко застонал, а потом сполз по стене на землю.

От усердия капюшон его накидки наполнился воздухом, и Сосия заметила отвратительное уродство, которое, подобно мозжечку, пульсировало у него над левым ухом.

– До скорой встречи, малыш, – сказала Сосия, глядя на его удаляющуюся тень.

* * *

Венделин фон Шпейер особенно не интересовался тем, что случилось с Сосией Симеон. Он знал, что репутация бедного доктора наверняка пострадала, но не верил, что еврей любил ее так, как Венделин любил собственную жену, со всем пылом сердца и чресел, всей силой своего ума и души.

Проходя мимо толпы, собравшейся на берегу, он спрашивал себя, сколько из них владеют грамотой. А потом пытался высчитать, кто из этих грамотеев предпочтет читать отвратительные памфлеты фра Филиппо, а не книги, которые, собственно, и вызвали эту бумажную бурю оскорблений. Катулл по-прежнему продавался, но теперь уже изредка и понемногу. Первый его тираж уже почти закончился. Но Венделин не мог заставить себя отдать распоряжение напечатать второй, во всяком случае, пока дела обстояли так, как сейчас.

В городе только и говорили, что о скандале с женой доктора, и, пока все головы были заняты мыслями о ней, никто не станет думать о том, чтобы купить любовную поэзию.

По мосту, рядом с которым находилась камера, где сидела Сосия Симеон, взад и вперед вышагивали толпы мужчин и женщин. Венделин не ощущал в себе желания смотреть на нее, равно как и откладывать ее лицо в памяти. У него и без нее хватало забот, изрядно портивших ему жизнь. Он видел, как люди в толпе вытягивают шеи, чтобы взглянуть на нее, а потом быстро проходят мимо.

«Венецианцы скользят по ступенькам, словно взбивают рябь на воде, – вдруг заметил он. – Я же по-прежнему ступаю тяжело и грузно. Почему у них это получается, а у меня нет?» – озадаченно размышлял он, словно ребенок, который пытается понять, существуют ли ангелы на самом деле.

Он скомкал страницы своего последнего письма к падре Пио.

…мой дорогой падре, – писал Венделин, – женщины плюют мне вслед на улицах. Они полагают меня безбожником! И мне кажется горькой ирония судьбы, которая заключается в том, что свирепая жестокость Церкви направлена на лучшую книгу и самого великого автора, произведения которого когда-либо сходили с моего станка. А фра Филиппо приберег эту ненависть для самого замечательного певца любви.

Я никогда не задавался вопросом: «Нужно ли печатать книги?»

Я смеялся над своей женой, когда она открыто порицала слова и книги. Теперь ее точка зрения стала мне куда более понятной.

Имея в своем распоряжении лишь маленькие, достойные сожаления слова, можем ли мы надеяться на что-либо большее, нежели просто уловить отдаленное эхо истины? Более того, это слабое эхо становится неподвижным, словно бабочка, наколотая на булавку. Люди, которые читают книги, говорят одно и то же и вскоре теряют способность использовать собственное воображение. Они начинают верить в то, что знания доступны им только в печатном варианте. Какой яркий пример беспомощности человеческого интеллекта!

Истину нельзя передать словами. Вы понимаете это только тогда, когда держите кого-нибудь за руку и смотрите ему в глаза или когда влюбленные разговаривают друг с другом молча, но весьма красноречиво, лишь прикосновениями пальцев. Не забывайте, мне довелось узнать, что это такое – счастливый брак, и мне известно это по собственному опыту, из жизни, а не из книг.

К чему сравнивать гарнитуру шрифта Жансона с моей? Какой смысл сопоставлять яйцевидные выпуклости букв Roman с волшебными завитушками Gothic?[211] Какое это имеет отношение к жизни, истине или вообще чему-либо важному и значимому?

Я потерял веру, мой дорогой падре. Признаюсь в этом Вам одному и больше никому. Я вспоминаю Иоганнеса Сиккула (казненного печатника), то, как его отрубленная голова скатилась в корзину, и чувствую, как с моих собственных плеч падает огромная тяжесть. Эта тяжесть – моя честная немецкая искренность, которая в Венеции стала, увы, бесполезной.

Мы с Иоганном приехали сюда, потому что она – большая торговая метрополия. Мы прибыли сюда не паразитами. Мы приехали, исполненные веры и предприимчивости. Благодаря своей отваге и трудолюбию мы сделали Венецию центром литературной активности во всей Европе. Мы печатали своды законов, Библию, классику, филологическую литературу, труды по медицине, географии и астрологии; мы напечатали их больше, чем кто-либо иной. Наши книги попадают за границу: в Германию, Францию, Испанию, Голландию, Бельгию, Люксембург и даже в Англию, принося деньги и создавая рабочие места для целых династий венецианцев. И что же мы получили в благодарность от Венеции за свои труды?

Что представляет собой лагуна, если не сырую могилу для наших надежд?

Почему я должен зря тратить свое время на венецианцев? Их совершенно не волнует, что находится внутри книг. Они покупают их только ради красивых обложек. В последнее время, к стыду своему, я даже экспериментировал с ароматическими красками, чтобы понять, не помогут ли они вновь возбудить пресытившихся венецианцев. Я наряжаю свои книги, словно павлинов или шлюх.

Теперь я понимаю, что здешний fondaco – это всего лишь большая птичья клетка для немцев. Мы квохчем и несем золотые яйца, которые скатываются по лестницам в подставленные жадные руки венецианцев.

Говорят, что наши письма вскрываются и прочитываются, и если это действительно так, то из‑за этого письма меня наверняка ждут куда худшие неприятности, чем раньше. Но, оказывается, меня это больше не беспокоит.

Вы спрашиваете о моей супруге. Не знаю, что и ответить Вам. Прошу Вас, не задавайте мне больше таких вопросов. Просто молитесь за нее.

Венделин расправил скомканные страницы и сунул их в рукав. Как всегда, мысли его вновь устремились к жене, к шороху ее волос, когда она распускала их на ночь, к темным зрачкам ее карих глаз, устремленных на него, когда она, лежа в кровати, ждала его. Разумеется, эти дни остались в прошлом: теперь он знал, что она не хочет видеть его в своей постели. Она слишком ослабела после болезни и нуждалась в спокойном сне, который не нарушался бы неловкими движениями его крупного тела. А в последние дни она вообще стала страшиться того, что одним толчком он может разорвать ее худенькие бедра напополам.

Он покачал головой, стараясь прогнать от себя эти мысли. Их место тут же занял образ Бруно Угуччионе, который так любил эту Сосию. Бедный Бруно, он превратился в еще одного призрака, который тревожил его покой, помимо жены. Эти двое, супруга Венделина и его любимый работник, стали настолько эфемерными, что вполне могли уместиться в совершенно новой, третьей личности.

Он принялся размышлять о том, как их фигурки, самые чудесные из всех, какие он только знал, – пухленькие, с полагающимися выпуклостями и изгибами, облаченные светящейся кожей, – обрели почти призрачную худобу, и потерянная плоть унесла с собой их счастье. Оба казались щедро наделенными всем, что только могло обещать тело, а сейчас они походили на изголодавшихся нищих.

Хуже того, его жена, кажется, думает, что… Она думает, что стала ему неприятной. Как такое могло прийти ей в голову?

* * *

К Сосии пожаловал безногий нищий с пустыми штанинами. Он приполз на коленях, проделав весь путь от Занниполо, чтобы взглянуть на проститутку из Далмации, которая вот-вот должна была получить по заслугам. Он не мог забраться достаточно высоко, чтобы заглянуть в ее камеру, поэтому ему пришлось довольствоваться литанией самых черных ругательств на их общем языке, пока он не выбился из сил, бормоча отдельные слова под ее окном, словно молитву.

– Poljubi mi cello kurca! Поцелуй мой член в головку! – сказал он ей. – В прошлый раз тебе понравилось это проклятие. А как оно нравится тебе теперь, моя красавица? Судя по тому, что о тебе говорят, ты готова была расцеловать любую часть тела мужчины, если только она оказывалась достаточно близко от тебя.

Сосия повернулась спиной к его голосу, и лишь барабанная дробь ее пальцев выдавала, что она отдает себе отчет в его присутствии.

– Тебе никогда не стать мученицей, – крикнул он ей в конце, – если ты на это рассчитываешь. Ne pravi se pita od govana – из дерьма не испечешь пирог.

Здесь его ожидала богатая пожива; поглазеть на заключенную стекалось великое множество зевак, что давало ему великолепную возможность заарканить их своими пустыми брючинами. Он даже решил поселиться здесь, словно ее персональный страж или опекун. Для толпы он исполнял свои маленькие танцы, размахивая руками, как завзятая балерина, и дергая резиновыми ногами, словно парой марионеток на ниточках. Он проторчал у камеры три дня, пока его не прогнали оттуда Signori, получившие жалобы на то, что он загораживает доступ к самой большой достопримечательности Венеции.

* * *

Я знаю, что мой муж думает о жене еврея. Не спрашивайте, откуда мне это известно. Я просто знаю, и от этого знания мне становится плохо, еще хуже, чем раньше.

Я знаю, что он проходит мимо ее камеры и думает о ней. Она – умная женщина, которая любит книги, в отличие от меня. Я думаю, он платит еврею, чтобы тот приходил ко мне, и, каждый раз вкладывая золото в его бледную ладонь, муж должен представлять, как оно смотрится на белой коже жены еврея, как раньше – на моей.

Я слышала, что мужчины у нее бывали десятками, так что она даже не знала, кто в данный момент лежит на ней сверху или пристроился сзади, и что она занималась этим без любви, только ради собственного удовольствия, всякий раз, когда ей приходила такая блажь, подобно дикому зверю в лесу.

В голову мне приходит гадкая мысль о том, что мой муж был одним из них и потому так изменился. Если она – ведьма, тогда ее заклятие могло добраться и до меня. Наверное, это она писала мне так называемые любовные письма; во всяком случае, именно ее рука направляла его руку.

Мысль о том, что мой муж был с ней, мне невыносима. Я чувствую, как в горле у меня рождается крик, но я не могу выпустить его на волю, иначе он услышит и придет узнать, что случилось. Он остановится, опершись ладонью о дверную притолоку, и не подойдет ко мне вплотную, а будет смотреть на меня, и на лице его опять появится это выражение, которое казалось мне таким знакомым, но теперь я его не знаю.

Когда он придет сюда снова, я обнюхаю его в поисках ее запаха, чтобы узнать, был ли он с ней.

Думаю, что я этого не вынесу и умру от боли, но потом понимаю, что сделала очередной вдох и все еще живу, хотя и не хочу этого.

В том, насколько мне плохо, есть своя роскошь. Даже величие, если хотите. Теперь я часто спрашиваю себя: та любовь, которую мы делили вдвоем, мой муж и я, возносила нас на самую высокую вершину рая, но соответствует ли она глубине той ямы, в которой мы оказались сейчас? Не помню.

Я думаю о целом мире плохой любви. Бруно, славный молодой работник моего мужа, любит эту ведьму, Сосию. Она сама, как сказала мне Катерина, любит Фелиса, который не любит никого, кроме себя и еще красоты, и который предпочитает покупать продажную любовь вместо того, чтобы поселиться с какой-нибудь женщиной. Я люблю своего мужа, который тоже может хотеть Сосию. А теперь, я думаю, еврей любит меня.