…Птенчик умер моей подруги милой, Птенчик, радость моей подруги милой, Тот, что собственных глаз ей был дороже. Был он меда нежней, свою хозяйку Знал, как девушка мать родную знает. Никогда не слетал с ее он лона, Но, туда и сюда по ней порхая Лишь одной госпоже своей чирикал. А теперь он идет дорогой темной, По которой никто не возвращался.

Почему мне все время на глаза попадаются веревки, куда бы я ни пошла? Почему не цепи? Они служат дольше, да и сами они крепче. Веревка может стать скользкой, истрепаться и сгнить. Может, именно поэтому я и вижу ее – потому что она похожа на любовь мужчины к своей жене?

А теперь еще и в доме начало твориться что-то странное. Когда я подаю вино, бокалы начинают трястись так сильно, что грозят разбиться. Не знаю, что тому виной – мои дрожащие руки (потому что это происходит всякий раз, когда он бывает дома) или что-либо еще.

Вдобавок в голову мне упорно лезет одна и та же мысль, как я ни стараюсь отогнать ее от себя.

Вот она: всем известно, что стекло в этом городе начинает дрожать, когда в него наливают яд. Если, например, в бутылке заперта плохая болезнь, она обязательно вырвется наружу, вышибив пробку. Я не осмеливаюсь назвать вслух то, с помощью чего муж может избавиться от жены, если больше не любит ее.

Думаю, вы и сами догадались, что я имею в виду.

Я вижу это в его письмах. Он пишет мне об удовольствии, которое получает, когда видит, как я делаю глоток из своего бокала. «Мне нравится смотреть, как увлажняются твои губы, – написал он, – от тех сладостей, которыми я кормлю тебя».

* * *

Поздней морозной ночью Signori di Notte нагрянули к Венделину фон Шпейеру, который задержался в stamperia, со срочным поручением. Быстрым, тайным и важным. Это было крайне необычно. Как правило, Signori не имели никаких дел с типографами. Венделин отправил слугу разбудить своих подмастерьев и усадил их за работу. Себя же он приказал разбудить, как только будет готов первый оттиск. Сам он лишь наполовину проснулся и потому решил, что взглянет на текст, когда тот будет набран его собственным изящным глянцевым шрифтом. Затем он отправился на свою полуночную прогулку и вернулся домой уже под утро.

Вскоре раздался стук. Венделин, спотыкаясь, спустился вниз, отворил дверь и принял из рук Морто первый оттиск. В коридор ворвалось холодное дыхание лагуны.

– Это она, – надтреснутым голосом прохрипел Морто. – Та самая женщина, которую любит Бруно.

На Венделина обрушилось мрачное осознание жестокости случившегося.

– Она приходила в stamperia? Она и есть та самая innamorata[204] Бруно? Это из‑за нее – из‑за этой Сосии Симеон, жены доктора – он ходит, как в воду опущенный?

– Он и еще пара сотен других. Похоже, что так, господин.

– Что же это за женщина? Ты видел ее?

– На мой взгляд, она просто использовала Бруно.

– Ты сам сходишь к нему и расскажешь обо всем, Морто?

– Я бы предпочел отказаться. Думаю, будет лучше, если это сделаете вы, господин.

Венделин вздрогнул, когда наверху раздался легкий шум. Неужели стук Морто разбудил его жену? Он ожидал, что вот сейчас послышатся ее шаги и она окликнет его, но ничего не случилось. Должно быть, она снова заснула. Его грызло беспокойство за жену. Ей наверняка будет очень жаль врача-еврея, которого так унизила эта кошмарная женщина. В глубине души он опасался, как бы последствия ее преступлений не оказались губительными для него лично и для stamperia: в обвинительном заключении он прочел, что среди ее вещей была обнаружена отпечатанная им книга стихов Катулла.

Через два часа на работе появился Бруно. Лицо его было прозрачным от муки и страдания. Венделин с облегчением понял, что кто-то уже успел сообщить юноше о том, что случилось. Он обнял молодого человека за плечи и вложил ему в посиневшие от холода руки официальный документ.

– Нас попросили напечатать его, но я хочу, чтобы ты сначала прочел его. Бруно, если изложенные здесь ужасы коснутся и тебя, я выступлю в твою защиту перед Avogadori[205], коль мое мнение хоть что-нибудь да значит в этом городе.

Бруно с недоумением воззрился на него.

– Возьми его домой и прочти. Сегодня ты мне здесь не нужен, сынок.

* * *

В своей маленькой квартире на Дорсодуро Бруно зажег свечу и пристроил ее прямо на тюфяк. Он лежал совершенно неподвижно, а вокруг валялись страницы гранок обвинительного заключения. Он ничуть не беспокоился, что пламя свечи может перекинуться на рассыпанные бумажные листы. Мысли его яростно метались по замкнутому кругу между сестрой и любовницей.

Вплоть до сегодняшнего утра мысли его были заняты Джентилией.

Вчера вечером к нему прибыл посыльный с письмом от матери настоятельницы монастыря Сант-Анджело ди Конторта. Обнаружилось, прочел он, что его сестра Джентилия страдает сильным умственным помешательством, посему монахиням пришлось поместить ее в лечебницу, открытую священниками на Мурано. Ради ее собственного блага ее отвезли туда в тот же вечер. Он не сможет навестить ее, пока она хотя бы немного не успокоится и не придет в себя. Но он не должен волноваться за нее или пытаться снестись с нею, поскольку в нынешнем состоянии любое общение с внешним миром лишь умножит ее страдания.

– Бедная Джентилия, – громко произнес он вслух. – Она даже не узнает о том, что Сосия опозорена, как она и предсказывала.

Он вспомнил свой последний визит к сестре, как она бормотала что-то нечленораздельное себе под нос, а на пальце у нее была так туго намотана прядь чьих-то волос, что кончик его посинел. Он попытался распутать волосы, но она воспротивилась, злая, точно хорек, и он поспешно отступил, позвал монахинь, чтобы они помогли ей, и удрал из монастыря.

Когда первые рассветные лучи разогнали по углам тени в его комнате, он заметил царящий в ней беспорядок. Здесь была Сосия, понял он. Должно быть, она приходила вчера, когда он был на работе, но до того, как он получил ужасные известия о Джентилии. Повсюду он находил следы ее присутствия, а рядом с кроватью на полу валялась ее сорочка.

– Она воспользовалась своим ключом и привела сюда очередного любовника! – вскричал он. – Наверное, именно он, кем бы он ни был, и дал ей экземпляр Катулла!

И вдруг он заметил, что в комнате царит непривычная тишина. Потрясенный известиями о Джентилии, он совсем забыл о своих воробьях. Они не чирикали. Поднявшись с тюфяка, он подошел к клетке. Птички лежали среди зернышек, шейки их были вывернуты под неестественным углом, глаза остекленели, а клювики приоткрылись, словно в последнем отчаянном усилии запеть.

Она даже не потрудилась закрыть дверцу клетки. Бруно потянулся и вытащил оттуда маленькие трупики, держа их на вытянутых руках. Вернувшись к тюфяку, он опустился и осторожно уложил птичек себе на грудь.

* * *

Прошлой ночью я слышала стук в дверь и чей-то шепот. Под утро он ненадолго вернулся домой, а потом снова ушел на работу, напряженный и озабоченный. Я сделала вид, будто сплю, когда он пришел поцеловать меня на прощание, но потом вскочила с постели и подбежала к окну, глядя, как он неловко ступает по подмерзшей calle. Слава богу, сегодня у него не хватило времени на очередное письмо. Нет сомнений, сутулость его объясняется плохими вестями, которые он получил ночью, – не исключено, он позвал кого-нибудь на помощь, чтобы осуществить свой план и причинить мне зло. А в голову мне пришла новая мысль.

Что он сделает с нашим сыном? То же самое, что и со мной? Ждет ли мальчика медленная смерть от ласковой ненависти, замаскированной под любовь? Или же он действительно любит нашего сына больше, чем меня, потому что в жилах ребенка течет его собственная кровь, подлинное воплощение плоти Севера?

Сейчас наш сын лежит в колыбельке, сунув в ротик большой палец, а кончиками остальных закрывая лицо и нос. Глазки у него закрыты, и веки светятся, как жемчужины, в отблесках пламени восковой свечи, а тени от каждой реснички, словно стрелы, легли ему на щечки. Он сосет палец и жалобно всхлипывает во сне. Я знаю, он чувствует, что дома что-то неладно, бедный малыш, хотя еще ничего толком не понимает.

Сегодня утром я накричала на него, о чем теперь очень жалею. Он забрался в будуар кота и из-под груды шарфов вытащил маленькую восковую женщину из Сирмионе, которую спрятал там подлый ворюга.

Я сидела за столом спиной к нему и шила, а потом вдруг услышала, как он залопотал что-то и поперхнулся от восторга. Но я не стала оборачиваться, думая, что он играет с котом, который, будучи в подходящем настроении, мог доставить ему это удовольствие. А потом я вдруг сообразила, что кота ведь нет дома – он отправился куда-то по своим делам. Поэтому я вскочила на ноги в то самое мгновение, когда сын закашлялся.

Кусочек восковой женщины застрял у него в горле. Я перевернула его вверх ногами и колотила по спине до тех пор, пока на пол не выпал маленький влажный комочек. Только тогда я заметила, что он не пытался съесть ее, а просто разломал на маленькие кусочки, и один из них случайно попал ему в рот.

Крошки воска размером с муху валялись вокруг меня. Ногти, которые пронзали ее почки, печень, селезенку и сердце, торчали под самыми разными углами, словно костыли калеки, брошенные им в снегу.

«Итак, – подумала я после того, как немного успокоилась и уняла дрожь, – раз ребенок в безопасности, то, пожалуй, для восковой женщины это был лучший конец. Мой сын без всякого умысла превратил ее в порошок и при этом не напустил на нас ее магию. Это был единственный способ избавиться от нее. Большое ему спасибо!»

Не отпуская от себя сынишку, который по-прежнему держался за мою юбку, словно детеныш обезьянки, я подмела воск и ногти, собрав их в старый полотняный мешочек. Выйдя из дома, я подошла к каналу и высыпала содержимое мешочка в воду, серую и покрытую рябью – на улице шел дождь со снегом. Кусочки воска, словно маленькие цветы, разлетелись в разные стороны, и волны подхватили их и понесли вдаль. Откуда ни возьмись, на них набросилась банда вороватых воробьев, приняв за хлебные крошки, но, обнаружив, что они несъедобные, птицы исчезли так же быстро, как и появились. Тем временем кусочки воска рассеялись по всему каналу, так что я уже не могла охватить их взглядом, а потом и вовсе уплыли так далеко, что потерялись из виду. Одному Богу известно, что с ними станется, – то ли они все-таки принесут кому-нибудь пользу, то ли просто утонут без следа.

Наверное, выбросить что-нибудь в воду – то же самое, что напечатать, решила я.

Малыш все еще всхлипывал, и я стала целовать его щечки до тех пор, пока он снова не заулыбался, а потом отнесла его наверх, на чердак, потому что там хранится много всяких вещей, которые ему интересны.

По большей части, для того чтобы он рассмеялся, мне достаточно выдвинуть ящик или открыть сундук и сказать: «Eccolaqua! Смотри, что здесь!»

Это может быть самая обычная ложка или простыня, но восторга от того, что он ее там обнаружил, или удивления в моем голосе бывает достаточно, чтобы распалить его воображение и заставить развеселиться.

Теперь я каждый день провожу немного времени под крышей, где храню свои старые лоскутные или стеганые одеяла и простыни. Я поднимаюсь туда и сажусь в окружении красивых платьев из блестящего небесно-голубого бомбазина из Армении и розового атласного палантина из Милана, которые носила, когда была любимой женой. В ноздри мне ударяет запах лаванды, навевая на меня сонливость и мечты о тех удивительно прекрасных днях до того, как на нашем браке высохли все краски и мы отправились в то скорбное путешествие на Север.

Снаружи бушует ураган, снег раскидывает крылья и затмевает все вокруг, а волны с угрожающим рокотом накатываются на riva.

Муж никогда не поднимается сюда. Если не считать середины комнаты, крыша нависает слишком низко, чтобы он мог стоять в полный рост, так что здесь я чувствую себя в безопасности. От этого, как и от запаха лаванды, я ощущаю себя счастливой, и в голове у меня появляется легкость, как у ребенка. Вот жалкие останки нашего брака и совместной жизни, которую подтачивают страхи и сомнения: только сын, кот и единственная уютная комната с приятным запахом и темными балками над головой.

Сегодня он задержался в stamperia дольше обычного. Я не знаю, какие дела удерживают его там. Но сегодня мне весь день казалось, что в воздухе разлиты страшное напряжение и страх. И еще тайна. В голову мне лезут всякие мысли, а время тянется невыносимо медленно.

* * *

Доменико Цорци был в Broglio у Дворца дожей, когда до него дошли страшные известия. Он как раз вел переговоры с двумя купцами, которые пришли сюда, как это было принято, чтобы просить сенаторов в красных мантиях оказать им свое покровительство в различных выгодных и не слишком предприятиях. Когда Доменико рукопожатием скрепил договор о приобретении земли на материке, до его слуха донеслись сказанные шепотом фразы: «А еще она – жена врача-еврея, разумеется. Львы говорят о ней вот уже целую вечность. Думаю, ее сожгут, потому что она занималась этим с благородным вельможей».

Доменико почувствовал, как в животе у него образовался ледяной комок, и привалился к колонне.

– Прошу простить меня, – обратился он к своим клиентам. – Я сегодня еще ничего не ел.

– Ступайте и покушайте как следует! – принялись они уговаривать его. – Вы должны что-нибудь съесть! Для начала – спагетти с маслом и белым хлебом, и ничего холодного, это вредно для желудка. А потом лучше всего немного поспать.

Доменико проскользнул в ворота Дворца дожей и чуть ли не бегом припустил в канцелярию Avogadori. Самодовольно ухмыляющимся чиновникам он заявил:

– Я слышал, на еврейку Сосию Симеон заведено уголовное дело. Я бы хотел получить копию обвинительного заключения.

Как он и подозревал, Avogadori предвидели, что к этому делу будет проявлен некоторый интерес. Обвинительное заключение было отпечатано более чем в ста экземплярах на хорошей бумаге. Выпростав руку из рукава, Доменико принял толстую стопку листов, узнав гарнитуру шрифта Венделина фон Шпейера.

– Благодарю вас, – любезно поблагодарил он чиновников.

Доменико принялся перелистывать страницы, выискивая собственное имя. Взгляд его зацепился за выражения «содомия» и «дьявольское наущение». Призвав на помощь опытный взор адвоката и положившись на сердце влюбленного мужчины, он принялся читать все подряд, внимательно и не спеша. Вскоре на него снизошли спокойствие и холодная ярость. Буря чувств к Сосии сменилась ровным и тяжелым сердечным ритмом ненависти.

Каким же идиотом он был! Во-первых, потому что подумал, будто жертвой – благородным вельможей – в обвинительном заключении может быть он сам. Разумеется, в этом случае его бы уже давно арестовали Signori di Notte и он не расхаживал бы на свободе. Но сколь тщеславен он был, полагая, что остается единственным любовником Сосии благородного происхождения!

Его захлестнула горечь. «Будь она проклята, – подумал он, – мне нет до нее никакого дела».

А ведь какой щедростью он окружил ее: одежда, деньги, книги – даже первое издание поэм Катулла.

– Боже мой! – прошептал он. – Это же та самая книга, которую нашли при ней. Она упомянута в обвинительном заключении. Смогут ли они выследить меня по ней?

Этот документ уничтожил его. Доменико прижал палец к пупку и надавил. Он хотел Сосию, но еще сильнее он хотел причинить ей боль. Боль, которая несколько дней назад угнездилась в его гениталиях, была ничем по сравнению с муками, которые он желал обрушить на ее голову.

«И даже если она станет первой, кому доведется испробовать на себе весь арсенал игрушек заплечных дел мастеров, – пожал он плечами, – какое мне до этого дело? Я знаю ее: она не скажет, откуда к ней попала эта книга». Он лежал на кровати, глядя в потолок, мысленно представляя себе всю процедуру пыток и казни. Сосии, по его мнению, вырвут язык, затем ослепят на один глаз, после чего колесуют.

Ему даже не пришло в голову вмешаться и попытаться помочь ей.

Когда ее тело будет наконец смято и изуродовано, вот тогда он, быть может, научится не желать его более.

* * *

Фелис Феличиано узнал о случившемся в stamperia, где работники обсуждали новости, сбившись в стайки, словно морские чайки, кружащие над свежей буханкой хлеба, упавшей за борт с лодки булочника. Они услышали историю и теперь пересказывали ее друг другу сквозь стиснутые зубы. Еще бы, она ведь принадлежала им, поскольку они знали женщину лично. В лицо, по крайней мере. Ведь сколько раз она приходила сюда в поисках Бруно, посверкивая своими желтыми глазами!

– И содомия вдобавок, – услышал Фелис чей-то шепот, когда пересказ подошел к концу.

Ему не понадобилось много времени, чтобы получить все необходимые сведения, пусть даже приправленные фантазиями очередного рассказчика. Долгие месяцы они лелеяли в душе надежду, глядя, как она неторопливо входит и выходит из студии, самоуверенная и самодовольная, словно кошка весной.

А первая мысль Фелиса была о ягодицах Сосии, украшенных несколькими кругами, нанесенными зелеными чернилами, похожими на глаза многочисленных змей.

Фелис думал: «…чтобы получить зеленые чернила, в марте и апреле месяце сорвите цветки ириса и измельчите три поникших листочка, чтобы они пустили сок. Добавьте квасцы. Намочите в образовавшемся растворе лоскут материи и оставьте его сохнуть. Когда же вам захочется извлечь из него зеленый цвет, возьмите раковину моллюска, немного щелока и взбитого яичного белка, вновь смочите раствором лоскут и хорошенько выжмите его. Получатся искомые зеленые чернила. После этого ими можно писать, и на бумаге они будут выглядеть очень хорошо».

– Фелис, – запинаясь, промямлил Морто, – мы должны помочь Бруно.

– Что ты сказал?

– Ты читал обвинения?

Фелис взял в руки отпечатанный лист и быстро пробежал его глазами. Брови его сошлись на переносице.

– Но здесь речь идет не о Сосии, – пробормотал он. – Что вообще происходит?