…Завтра пусть те, кто не любил никогда, полюбят; А те, кто любил, пусть любят и завтра.

Она знала, что это как-то связано с той частью тела, которая находится у мужчин между ног. Той самой, которую она видела, когда помогала обмывать и облачать трупы. Она сама отгибала эти маленькие рыльца в сторону, в то время как другие монахини, постарше, обмывали мягкие и еще более уродливые части, что располагались ниже, поросшие мехом. Она старательно отворачивалась, поглядывая на это маленькое уродство уголком глаза, но потом еще долгие дни ощущала его влажную тяжесть на своих руках.

У мертвых это был всего лишь усохший член, крошечный хрящик. Но Джентилия не была полной дурой и знала, что у живых он лишь таится в засаде, прикидываясь невинной овечкой в ожидании момента, когда можно будет явить свою звериную сущность. Ту самую, что порождала детские трупики, прыгающие на волнах в лагуне, те, для которых она шила погребальные саваны.

Она уже придумала целую теорию о том, что в своем прелюбодейском состоянии маленький хрящик обретает множество голов, похожих на желуди. Каждая такая головка сбрасывает с себя шлем и отращивает глаз. У голубоглазых мужчин в их желудях вырастают голубые глазки, у кареглазых – карие. И всеми этими глазками желуди смотрят на женщин так, как смотрят на них мужчины на улице, только в сто раз хуже.

Тем временем, думала Джентилия, волосы вокруг этих частей тела начинают топорщиться и встают дыбом, подобно круглому кружевному воротнику. Они нужны для того, чтобы защитить эти маленькие глазки, подобно ресницам, и чтобы изобразить ухаживание: они топорщатся, словно перья на груди у влюбленных голубей, за которыми она наблюдала всю жизнь.

В представлении Джентилии женщина, завидев этот воротник и многочисленные глазки, считает себя обязанной разоблачиться, причем снять следует даже нижнюю сорочку. Она должна предстать обнаженной перед всеми этими глазками, которые при виде ее бледных грудей и живота постараются раскрыться как можно шире. Сами же хрящики начнут раскачиваться взад и вперед, как хвосты у рассерженных котов. А бедная женщина вдруг понимает, что бедра ее раздвигаются в стороны, и свести их вместе она не может, как ни старается. Соски ее тоже раскрываются, подобно маленьким бутонам, расцветая, словно желуди на мужском органе. Ее цветы – розового и красного цвета, а внутри них тоже появляются маленькие глазки. Она должна взглянуть мужчине в лицо, чтобы понять, что делать дальше, а он, словно отец-исповедник, отпускающий грехи, сам выберет, какого совокупления она заслуживает.

После этого воображение отказывалось служить Джентилии, и дальнейшее она представляла себе весьма смутно, потому что в ушах у нее начинал звучать голос Бруно и мысленно она видела его распускающиеся, как бутоны, части тела. И ребенок, который зародится в ней, тоже будет от Бруно.

А еще она знала, что должна быть очень осторожной, чтобы не простудиться после зачатия ребенка, потому что если она начнет чихать, то ребеночек вылетит через нос.

После признания Бруно мысли Джентилии сердито бежали по кругу. «Сосия вынудила его совершить святотатство, связавшись с еврейкой. А какое преступление совершил бы Бруно со мной? Я – невеста Христа, монахиня. Тогда, получается, он наставил бы рога самому Господу. Кроме того, мы совершили бы инцест. А если Господь – отец, то Бруно был бы виновен в совокуплении с женой своего отца…»

Нет, нужно было все хорошенько обдумать, но тут пришло время облачаться в легкую накидку серого цвета, который так шел ее глазам, и вновь отправляться в Венецию. У нее было дело ко львам на углу, этим каменным мордам, в распахнутые пасти которых почтенные горожане опускали письменные доносы на тех, кто совершал нечестивые поступки.

Эти каменные львы были разбросаны по всему городу, и их пасти были достаточно широкими, чтобы в них пролез сложенный вдвое лист пергамента. Джентилия всегда писала свои письма так, чтобы они легко и быстро проваливались внутрь, ведь никому не хочется, чтобы его застукали в момент, когда он проталкивает обвинение в отвратительное отверстие.

Джентилия знала, что все анонимные письма, такие, как ее собственное, официально сжигаются. Но ей было известно и то, что количество и разнообразие писем, которые она отправляла вот уже несколько месяцев подряд, не могут остаться незамеченными и что кто-нибудь уже занес имя Сосии в реестр на своем казенном столе.

В последнее время она подумывала о том, чтобы поставить свою подпись под этими письмами, указав и свое имя, хорошее, честное имя из достойной семьи, члены которой не совершали преступлений и не страдали умственными расстройствами в прошлом. А еще она подумывала о том, чтобы убедить двух старых монахинь, с которыми долгими вечерами лущила горох, засвидетельствовать ее разоблачение, отчего оно обретет особую ценность в глазах инквизиторов. Ей не придется марать чистоту или душевное спокойствие сестры Нанны и сестры Элизабеты, объясняя им подробно природу документа, который они подпишут. Ей достаточно сказать им, что она хочет предложить монастырю Сант-Анджело усыновлять больше детишек, которые сейчас все отправлялись в город. Старушки, обожавшие качать детей на своих острых худых коленках, будут счастливы поддержать ее предложение об увеличении числа детей в Сант-Анджело ди Конторта и без раздумий поставят свои дрожащие подписи под ее письмом, сопроводив их благодарным пожатием своих паучьих лапок.

Старые монахини скажут, что уж лучше слышать по ночам детские крики, чем стоны, мужские и женские, оглашающие темные кельи монастыря. Жара не спадала, и остров продолжали посещать по ночам. Две пожилые сестры, как и сама Джентилия, могли лишь предполагать, какие скотские акты заставляли тех, кто их совершал, рыдать и выть от радости, заглушая бормотание благочестивых попугаев. По крайней мере, Джентилия сомневалась, что старушки способны представить себе это в таких же подробностях, как она сама.

Знала она и то, к чему они приводят. Появляются дети. Сотни детей. В отличие от Нанны и Элизабеты, ей было известно и то, что случается с ними потом. Новорожденных топили, как котят. К ней в саваны попадали лишь благородные малютки. Остальные же встречали свою судьбу голыми, как дикие звери.

Несколько раз она собственными глазами видела, как это делается. У самого устья морского залива было одно местечко, куда и ходили матери. Она видела, как неясные силуэты избавлялись от своих грехов под покровом ночи… Новорожденные не всплывали на поверхность, получив сильный удар по голове. Их маленькие тельца скрывались под водой и шли ко дну, словно камни, возвращаясь в лоно матери-земли, которая отвергла их.

* * *

Иногда мне кажется, что он хочет иметь еще одного наследника для своих быстрых книг. А как только он сделает мне ребенка и я рожу его, он приступит к осуществлению своих угроз.

Как-то раз я попыталась сжечь его письма, но быстро убедилась, что он использует какие-то особые чернила, которые не просто выживают, но и начинают танцевать в огне. И тогда получается, что слова написаны на языках пламени, и я не могу отвести от них глаз. Иногда я думаю, что они огненными буквами выжжены у меня в душе и его ненависть горит на мне, словно клеймо.

Теперь я храню их, и если со мной что-то случится, когда-нибудь мой сын узнает, что именно, как и почему.

Когда я чувствую, что с минуты на минуту муж вернется домой, у меня внутри все сжимается, так что я едва могу пошевелиться. Когда я слышу его шаги, язык у меня немеет и прилипает к гортани. Я начинаю широко разевать рот, как рыба, и дышу неправильно, делая вдох вместо выдоха и наоборот, так что воздух застревает у меня в горле, а легкие, кажется, повисают на тонкой ниточке, которая грозит вот-вот оборваться.

Вот он идет. Я должна…

Нет, это не он. Это всего лишь ветер, который разгоняет липкие испарения над каналом, не принося прохлады, и обнимает нас влажными и горячими руками. Иногда мне хочется спрятать куда-нибудь нашего сына, когда я слышу эти шаги: Дева Мария, вот они звучат опять.

Взгляд мой устремляется к кошачьему углу, дабы убедиться, что все в порядке. Давеча кот обманул мои ожидания и забрался в кабинет мужа через открытое окно. Очевидно, по какой-то причине ему вдруг приглянулась маленькая восковая женщина, хотя она сделана отнюдь не из шелка или бархата. Наверное, это случилось оттого, что она гладкая, как холодное масло. Как бы там ни было, он ее стащил. Заметив пустое пространство позади ящика, я первым же делом бросилась в его будуар и принялась рыться в шарфах. Там она и обнаружилась, на самом дне, закутанная в какое-то рванье, словно цыганская принцесса.

Сердце замерло у меня в груди, потому что больше всего на свете я боялась того, что муж найдет ее и обвинит меня в колдовстве. Я знаю, он считает меня пустоголовой из‑за того, что я верю в привидений, но восковая женщина – совсем другое дело, поскольку она покажет ему, что я сама балуюсь магией. Он не поймет разницы, хотя для меня все ясно, как Божий день: я верю в призраков, но ненавижу колдуний.

Даже если я расскажу ему правду о восковой кукле, это станет для него лишним поводом не доверять мне. Я нашла ее еще в Сирмионе, не показала ее ему сразу же, все это время прятала от него и не оставила на том месте, где обнаружила, о чем теперь жалею от всего сердца.

* * *

Рабино, столкнувшись с Сосией на лестнице, заметил блеск шелка под легкой накидкой, которую она застегивала. Пробормотав обычное робкое приветствие, он проскользнул мимо нее. Она что-то мурлыкала себе под нос и ответить не удосужилась.

«Здесь, с нею, мне очень одиноко, – с жалостью подумал Рабино, – но при этом я не хочу, чтобы она ушла. Я никогда не пытался остановить ее. Быть может, мне стоит хотя бы попробовать?»

Он откашлялся и с мольбой взглянул на узкую спину жены.

– Я… я бы хотел, чтобы ты реже бывала в городе, – запинаясь, проговорил он.

Сосия на мгновение замерла, но не обернулась.

– Означает ли это, что вы любите меня, господин доктор? Что вы хотите иметь меня под рукой в собственном доме? Вы хотите сказать, что любите меня больше всех? Вы имеете в виду… – Сосия, не договорив, громко рассмеялась и продолжила спускаться по лестнице.

– Я имею в виду, что не желаю делить свою жену… с незнакомцами. Вот так. Мне представляется, что ты слишком беззаботно относишься к… своему здоровью и ведешь себя неосмотрительно, – смущаясь, добавил он.

– Неужели? – осведомилась Сосия, развернувшись на каблуках, чтобы взглянуть на него с нижней площадки лестницы. – Я не требую от тебя верности, Рабино. Ты можешь искать удовольствий там, где тебе угодно. Но не мешай и мне заниматься тем же самым, ладно?

– Я не хочу быть похожим на тебя. Боюсь, может случиться всякое…

– Ну и что? От этого люди становятся только злее. Чем они мягче, тем громче визжат.

Что он разглядел в ее глазах, когда она говорила эти слова?

– Нет, Сосия, от этого они становятся лишь уязвимее. Неужели мы не можем договориться? Ты становишься… неуправляемой, на мой взгляд. Я боюсь за тебя.

– Или, вернее, боишься меня, а?

Она улыбнулась и повернулась, собираясь уходить.

– Куда ты идешь?

– Ты действительно хочешь это знать?

Рабино покраснел и покачал головой, после чего нервно облизнул губы.

– Хороший мальчик, – сказала она. – Быть может, теперь я и не уйду.

Он отшатнулся и уже готов был выкрикнуть: «Нет! Я хотел совсем не этого!» – но тут загудел церковный колокол Сан-Тровазо. Сосия, похоже, вспомнила о чем-то. Вздрогнув, она быстрым шагом направилась к двери. Рабино почувствовал, как по спине у него стекает струйка холодного пота.

* * *

Сосия, направляясь к Доменико Цорци, изумленно покачивала головой, поражаясь бестактности Рабино. Какой смысл оговаривать условия их сожительства после стольких лет брака?

А потом она улыбнулась про себя, вспомнив, что Доменико Цорци пообещал сегодня сделать ей подарок: у нее появится собственный экземпляр Катулла.

Часом позже, честно заработав его, она стояла с печатной книгой в руках. Доменико своим худым телом прижимался к ней сзади, лаская ее груди и целуя в шею.

– Тебе нравится? – поинтересовался он. – Разве она не прекрасна?

– Великолепна. Над заглавными буквами работал Фелис Феличиано?

– Да. Я нанял его, чтобы он разукрасил напечатанные страницы. Ты знакома с ним?

– Все знают Фелиса, – пробормотала она, подаваясь ягодицами ему навстречу.

Доменико нервно вздрогнул. В ее голосе ему послышалось нечто такое, что вызвало у него неприятные подозрения. Доменико, считавший себя самым образованным из всех аристократов Венеции, признавал, что не является настоящим поборником равноправия. Ему претила мысль о том, что он делит ее с писцом, пусть даже это был сам несравненный Фелис Феличиано, а их женщина вдобавок – обыкновенная чужестранка. Он попытался сосредоточиться на грудях Сосии, накрыв их обеими руками и прижимая ее к себе вместе с книгой.

– Береги ее. Ты же знаешь, что она – особенная.

– Да, очень необычная. И тебе известно, как я ценю это. Мне всегда хотелось иметь свой собственный экземпляр.

– Кстати, – сказал Доменико, – я бы как-нибудь взглянул на твои стихи.

На лице Сосии отразилось неприкрытое изумление, а Доменико настаивал:

– Я знаю, что ты всегда носишь с собой книгу в кожаной обложке, которую я подарил тебе как раз для этой цели. Не нужно стесняться своих работ, ты можешь спокойно показать мне их. А вдруг у тебя есть талант?

Взгляд ее метнулся к кожаному дневнику, лежавшему на полке рядом с аккуратно сложенной одеждой.

– Я еще не готова, – отказалась она. – Давай пока остановимся на Катулле.

Сосия оглянулась, ища его губы, осторожно положила книгу и притянула его к себе.

Доменико вновь изготовился, а Сосия с улыбкой закрыла глаза. Он опять повернул ее спиной к себе, возвышаясь над нею, словно богомол, и долго двигался в ней.

«Вот так, хорошо, – думал Доменико, – я доставляю ей подлинное наслаждение».

«Эта книга, – улыбалась про себя Сосия, – стала моей настолько, что он даже не может себе этого представить».

Отпечатанная на прекрасной болонской бумаге Венделином, с заглавными буквами, нарисованными Фелисом, отредактированная Бруно, она принадлежала ей больше, чем кому-либо другому.

* * *

Монахини выразили Бруно свое беспокойство относительно его сестры, намекнув на ее неподобающее поведение. Кроме того, они заметили, что Джентилия бывает в городе чаще, чем того следовало ожидать. Он же изрядно удивился, узнав о том, что она вообще покидает остров. Чем она занимается в Венеции? К нему, во всяком случае, она не приходила ни разу. Мысль о том, что она одна бродит по улицам, изрядно встревожила его, поскольку Венеция была явно неподходящим и опасным местом для неопытной молодой девушки, да еще и страдающей некоторой неуравновешенностью.

Ему написала мать настоятельница, спрашивая у него, не было ли у них в роду умственных расстройств или мозговой лихорадки. Бруно содрогнулся при мысли о том, что невоздержанность сестры в речах могла сделать достоянием гласности его отношения с Сосией или, еще хуже, те запретные чувства, которые она питала к нему самому. Он решил, что пока не узнает, как в точности обстоят дела, не станет появляться на Сант-Анджело.

Единственное, в чем он был уверен, так это в том, что Джентилия никому не расскажет о том, как Сосия изуродовала картину: она обещала ему хранить молчание и ни за что на свете не нарушила бы слова.

– Пожалуйста, поезжай к ней, – попросил он Фелиса. – А потом расскажешь мне, что тебе удалось выяснить.

Итак, Фелис Феличиано отправился навестить Джентилию, и уже не в первый раз. Бруно нравилось, когда он приезжал к ней, а у него было много причин для того, чтобы сделать Бруно приятное.

Когда он прибыл в монастырь, она плела кружева, сидя на своем излюбленном месте во дворе и не обращая внимания на палящее солнце. Фелис заметил, что, пока они разговаривали, под пальцами Джентилии, которая не поднимала на него глаз, оживали коварные геральдические животные – орлы, грифоны и львы в коронах. Она не пожелала отвечать на его вопросы о своих отлучках из монастыря, ограничившись общими замечаниями о погоде и своем пищеварении.

Джентилия недолюбливала Фелиса и всегда с подозрением относилась к его частым визитам. Он никогда не говорил того, что заинтересовало бы ее, отпуская лишь критические замечания относительно красоты других монахинь и настойчиво расспрашивая ее о Бруно.

Она решила воспользоваться Фелисом так же, как он использовал ее, и постараться выкачать из него побольше сведений.

– Расскажи мне о Сосии Симеон, – требовательно попросила она, метнув на него быстрый взгляд, в котором, как она воображала, невинное любопытство смешивалось с рано развившейся проницательностью.

– Выходит, ты знакома с ней?

Она ответила ему короткими, рваными фразами:

– Немного. Она – куртизанка. Еврейка. Мой брат поддерживает с ней нечистоплотную связь. Я бы хотела, чтобы он порвал с ней. Она убивает его.

– Ах, Джентилия, ты оказываешь ей слишком много чести. Она – не настоящая куртизанка. Подлинную куртизанку отличает чувство стиля и регулярные клиенты. Она хорошо образованна и воспитанна, иногда сама пишет милые стишата. Она обязательно умеет поддерживать разговор и предлагает возвышенную пищу для души и тела.

У Джентилии отвисла челюсть. Она наклонилась к Фелису.

– Апартаменты куртизанки так же прекрасны, как и она сама. Они задрапированы шелками и золотой бахромой. Ее окружают только красивые вещи. Есть одна известная история о знаменитой венецианской куртизанке, принимавшей у себя чужеземного посланника. Проведя несколько удовлетворительных часов в ее обществе, он ощутил непреодолимое желание очистить рот, хорошенько сплюнув, и впал в отчаяние. В конце концов он позвал своего слугу и плюнул тому в лицо.

– Почему же он так поступил?

– Он объяснил, что в таком замечательном месте именно лицо его слуги показалось ему самым простым и примитивным. Все остальное было слишком красивым, чтобы осквернять его таким низким поступком, как плевок.

– О боже! – ахнула Джентилия.

Она слушала его с жадным, каким-то детским любопытством, словно он рассказывал ей занимательную сказку на ночь. А Фелис, от внимания которого не укрылось выражение, появившееся у нее на лице, с удвоенной энергией продолжал:

– Настоящие куртизанки торгуют красотой, продают фантазии в той же мере, что и собственное тело. Разумеется, ничто не мешало тому посланнику плюнуть на ковер, как он наверняка поступил бы в любом другом месте, но куртизанке удалось создать и поддерживать атмосферу такой исключительной утонченности, что он оказался совершенно оторван от реалий каждодневной жизни. Посланник остался этим весьма доволен, поскольку счел себя самым желанным и утонченным любовником; он решил, что крайне удачно выбрал спутницу на ночь. А куртизанка продемонстрировала свой недюжинный ум, поскольку продала ему не только свое тело, но именно ту иллюзию роскоши и исключительности, в которой он так нуждался.

Джентилия перебила его:

– Значит, Сосия, пусть даже она и не настоящая куртизанка, очень красива? Она умеет вести себя как куртизанка?

– Нет, Сосия совсем не такая и, насколько я понимаю, никогда не хотела быть такой. У нее имеются высокородные любовники – Малипьеро и, быть может, еще один или двое, но она презирает те ухищрения, к которым прибегают дорогие шлюхи. Лосьоны для удаления волос, щипчики для бровей и бигуди, ароматизированные кремы – не для нее. Она не станет прихорашиваться ради того, чтобы привлечь мужчину. Она берет тех мужчин, которым нравится такой, какая она есть.

– Значит, она еще хуже проститутки? И заполучила в любовники самого Малипьеро?

– Это трудно объяснить, но в ней что-то есть. Например, Сосия даже в одежде ходит так, словно она – совершенно голая.

– Так же, как и ты? – заметила Джентилия.

Фелис, опешив, даже не нашелся что ответить. Джентилия же продолжала:

– Я ничего не могу понять. Почему Бруно унизился до того, что связался с нею? – Девушка яростно тряхнула головой. – Быть может, она ведьма, Фелис? Она гадает на бобах и пишет carte di voler bene?[163]

Фелис поразился: «Откуда ей известны такие вещи? Кое-что о ведьмах я ей, конечно, рассказывал, но никогда не вдавался в такие подробности».

– Ничего столь очевидного или практически осуществимого, дорогая моя. Если бы я попытался объяснить тебе, в чем тут дело, то сказал бы, что во всем повинен ее запах. Если это – магия, тогда Сосия – волшебница. Но она не верит во все эти фокусы-покусы колдуний и знахарок. Она презирает их. Она действует куда более скрытно и интригующе.

Пожалуй, он и так сказал слишком много. Джентилия, прищурившись, пристально смотрела на него.

«Значит, у нее побывал даже Фелис Феличиано, – подумала Джентилия, – в этом нечистом гнезде, которое Сосия устроила для того, чтобы соблазнять мужчин».

И тут в голову ей пришла одна идея; восхитительно плохая идея. Ей хотелось, чтобы Фелис ушел и она смогла обдумать ее без помехи. План действий следовало составить самой и держать его в строжайшей тайне.

Сделав вид, что ее охватил благочестивый пыл, она поинтересовалась:

– Так почему же Сосия не пойдет в Casa dei Catecumeni[164] и не даст обратить себя в истинную веру? Ведь наверняка и она может очиститься от грехов?

Ее вопрос произвел желаемый эффект. Фелис презрительно фыркнул и поднялся, чтобы уйти.

Однако перед этим Джентилия ухитрилась поцеловать его. Застав его врасплох, она неожиданно прижалась губами к его губам. Но даже когда она прижималась к нему, он старательно отворачивался. Вблизи ее глаза казались продолговатыми. Он не мог оторвать ее от себя. Подобных поцелуев ему испытывать еще не доводилось. Фелис перестал сопротивляться, наклонил голову под нужным углом и попробовал ее на вкус. Губы ее были сладкими и пахли святым елеем.

«Кровь у нее, должно быть, похожа на подливу – такая же медленная и тягучая, – подумал Фелис. – Она может быть опасна».

Он отстранился от девушки и поспешил к лодке, стремясь поскорее вдохнуть свежего морского воздуха.

* * *

Мой муж приносит домой почитать не только рукописи, но и книги других типографов, чтобы сравнить их шрифт со своим. В последние дни у него появилось новое увлечение – следить, кто из печатников отправился к Жансону, чтобы купить у него заготовки букв. Там, где в нашем доме раньше стояло разноцветное стекло, которое я покупала в Мурано, теперь лежат тяжелые темные тома и стопки бумаги. Я убираю книги в шкафы, не глядя на них, – таким образом я пытаюсь выказать предпочтение своему стеклу.

Когда сегодня утром кот залез в очередной выдвижной ящик, оттуда на пол выпала стопка бумаг. Без особого удовольствия я подняла их. Обычно я тут же кладу их обратно, но сегодня, сама не знаю почему, начала читать их. Поначалу я подумала, что это шутка, но теперь вижу, что дело серьезное.

В рукописи, которая, очевидно, служит неким руководством к действию, речь идет о том, как правильно выбрать жену. Для чего ему понадобилось приносить домой такую книгу? У него ведь уже есть жена! Или ему нужна другая? Я убеждаю себя, что это – всего лишь очередной текст для сравнения печатных форм, но не могу удержаться и продолжаю листать страницы. На глаза мне попадаются абзацы, от которых у меня кровь стынет в жилах, потому что выбор жены уподобляется походу на рынок. Книга повествует о том, что мужчина в первую очередь должен озаботиться тем, чтобы найти себе жену маленького роста. Такую, как я.

Но почему?

Потому что она занимает меньше места в постели, читаю я, так что можно сэкономить деньги, купив небольшую кровать! Вы сможете сэкономить и на ее одежде, потому что ей не понадобятся погонные ярды материи. Из‑за невысокого роста ее не будет видно в окно с улицы, так что она вообще может обойтись без одежды. Затем можно надеяться, читаю я дальше, что ей придется взбираться на табуретки, выполняя работу по дому, – и существует вероятность, что она упадет оттуда и свернет себе шею, так что вы избавитесь от нее навсегда.

Я содрогаюсь, когда читаю эти строки.

«…а если в доме найдется веревка?» – думаю я.

Выбирайте женщину с отталкивающей внешностью, продолжает давать советы рукопись, и тогда она будет рожать сыновей только от вас. Более надежного способа удостовериться в этом не существует. А она выразит вам свою благодарность в постели, когда вы окажетесь настолько добры, что не станете обращать внимания на то, как ужасно она выглядит.

Я спешу к зеркалу. Его серебряная поверхность хмурится мне в ответ; оно видит вещи, которых я не понимаю. Я смотрю на свое лицо. Разве оно отталкивающее? Думаю, что нет. Мне всегда говорят комплименты по поводу моей внешности. Глаза у меня большие, темно-карие, и внешние уголки их поднимаются кверху. Волосы у меня светлые, как и должно быть, так что мне нет нужды красить их aqua solana[165]. Нос у меня прямой, с мягким кончиком. Рот не маленький, но губы красные, как вино. Нет, внешность у меня совсем не отталкивающая. Мужчины на улице до сих пор оборачиваются мне вслед.

И мой муж тоже смотрит на меня. Просто теперь мне не нравится, как он это делает.

Он задает мне вопросы не напрямик, а исподволь, например: «Разве тебе не по душе мои книги? В этом все дело?»

В ответ я лишь качаю головой. Да, это правда, я не люблю книги так, как любит их он, но я могла бы жить с ними, если бы нас не разделило его бюро. Но я не смею произнести эти слова вслух, потому что тогда он непременно рассердится.

– Но ведь я люблю тебя, – по-прежнему твердит он с таким видом, словно это решает все проблемы.

Я смотрю себе под ноги, как будто доски пола могут сказать мне правду, которой я не слышу в его голосе.

А еще я думаю о письме, которое прочла сегодня утром: «…я не могу заставить себя думать о тебе, когда мы не вместе. Мне в голову приходят такие мысли…»