…Та, которую вы лицезреете В мерзком облике актрисы или таракана, Что ухмыляется подобно галльской гончей…

Сосии не понадобилось много времени, чтобы придумать, как отомстить Джованни Беллини за оскорбление, нанесенное ее портретом. А вот осуществления пришлось ждать долго. Для начала она хотела удостовериться, что портрет никогда не будет выставлен на всеобщее обозрение, и потому приказала Николо Малипьеро купить его для своей частной коллекции, где видеть его будет она одна. Джованни тем временем уже начал работу над другим портретом для какого-то вельможи, который заказал себе оригинал.

«И ему, разумеется, – пренебрежительно подумала она, – но какое он имеет значение?»

Она не стала возражать против того, чтобы Беллини закончил картину так, как и намеревался, даже еще раз пришла к нему в студию позировать, дабы он смог довести до совершенства игру света на ее волосах. Всеми силами изображая покорность и послушание, она смиренно приняла монеты, которые отсчитал ей в ладонь художник. Сосия вежливо попрощалась с ним и поклонилась Belliniani, которые корпели над своими копиями оригинала великого мастера. Она одарила всех присутствующих широкой и величественной улыбкой. Но, выходя из студии и улыбаясь во весь рот, Сосия незаметно опустила в карман ключ, который лежал, как всегда, на подоконнике у двери.

Она не знала, выходя из дома на следующий вечер, что за нею следит Бруно. Это случалось уже не в первый раз, хотя и нечасто. Просто в такие ночи, когда сон бежал от него, он иногда приходил к ее дому в Сан-Тровазо и наблюдал за дверью. Нередко он оставался там до утра, щуря глаза при мысли о том, что она лежит внутри, в одной кровати с Рабино, или же терзаясь подозрениями, что сейчас она проводит время в объятиях другого мужчины.

Бруно не единожды видел Венделина фон Шпейера, который, волоча ноги, медленно брел вдоль rio[161] в самый неурочный час, но не придавал этому особого значения. Для тех, кого даже во сне преследовали деловые или сердечные проблемы, улицы Венеции давно превратились в единственный источник утешения. Разумеется, в небольшом городке уйти далеко от дома было некуда, и поэтому страждущие бродили по кругу. Бруно знал, что у Венделина хватает забот, особенно учитывая, что книги продавались плохо, а память о недавних казнях была совсем еще свежа. Лишь один раз, когда, как ему показалось, Венделин в нерешительности приостановился у двери Сосии, в душе у Бруно зародилась тень подозрения. «Только не Венделин!» – прошептал он про себя. Но потом он подумал о Люссиете и вспомнил маленькие проявления любви, связывавшей этих двоих, и подозрения его моментально рассеялись.

Бруно присел за ограждением колодца и, выглядывая поверх его края, стал наблюдать за дверью Сосии. Через три часа после рассвета он увидел, как она выскользнула из дома.

Он последовал за нею на безопасном расстоянии, проклиная собственную неуклюжесть, которой обзавелся за последние четыре года и которая сейчас заставляла его спотыкаться там, где раньше он двигался мягко и бесшумно, как кошка. Голова его настолько была занята тем, чтобы производить как можно меньше шума и не упасть, что он не сразу сообразил, куда направляется Сосия. Он изрядно удивился, когда она остановилась у двери студии Беллини и вставила ключ в замочную скважину. Он увидел, как она замерла на мгновение на пороге, когда волна жара ударила ей в лицо из распахнутой двери. Затем Сосия вошла внутрь, чиркнула спичкой о косяк и поднесла ее к свече, которую принесла с собой.

Первой мыслью Бруно было: «У нее здесь назначена встреча с любовником!» Но он тут же отогнал ее от себя как чересчур позорную и подлую даже для нее. На мгновение его охватил ужас: «Неужели Сосия соблазнила самого Беллини?» Но потом он сообразил, что в этом случае им не было никакой нужды тайком встречаться в студии, поскольку жена Беллини умерла и Сосия вполне могла отправиться прямо к нему домой, незаметно войдя через черный ход.

Воображение у Бруно разыгралось не на шутку, когда он вдруг увидел в окне, что Сосия уже держит в руках лампу. Ее стройная фигурка сновала между мольбертами и пьедесталами, приподнимая атласные покрывала и вновь опуская их. Иногда она задерживалась на мгновение у какого-нибудь рисунка, поднося к нему лампу, чтобы рассмотреть получше.

«Она ищет что-то! Нет, она без спешки выбирает что-то», – подумал Бруно.

Наконец Сосия надолго застыла перед одной из досок, оказавшись спиной к Бруно. Со своего места он видел, что это была Мадонна, последний шедевр Беллини, уже законченный, но еще блестевший влагой. Сосия пристально смотрела на исполненное печали лицо на портрете, и плечи ее слегка вздрагивали. Бруно встретился взглядом с Мадонной, и отрешенное выражение ее лица, как ножом, полоснуло ему по сердцу, и он машинально перекрестился.

«Сосия плачет, бедняжка. Она, наверное, вспоминает собственную мать», – подумал Бруно. Затем в голову ему закралось ужасное подозрение: «Или смеется».

А потом Сосия выхватила из рукава длинное тонкое лезвие и замахнулась, целясь в лицо на портрете.

* * *

Джентилия Угуччионе стояла у окна, глядя на струи воды, бьющие из фонтана во дворе. В тусклом осеннем свете силуэт ее обрел зримые формы, переливаясь легкими брызгами. Она не шевелилась. Они провели вместе вот уже пять часов; брат сидел в уголке комнаты, изливая ей свою любовь и боль, мельчайшие подробности вины и страсти, посвящая в историю своих взаимоотношений с Сосией.

До сего момента Джентилия требовала, чтобы он рассказал ей все. Бруно же ограничивался тем, что весьма избирательно поверял ей свои тайны, скармливая ей сущие крохи, которые лишь разжигали ее аппетит.

Но сегодня он не утаивал ничего, назвав даже причину, которая и побудила его открыть ей душу, сбивчиво рассказав сестре историю с изрезанным ликом Мадонны в венецианской студии. Эту часть его исповеди, предупредил он Джентилию, не должен услышать никто, кроме нее, хотя, похоже, уже все кому не лень и так знали о характере и дурных привычках этой шлюхи из Далмации, что соблазнила его брата, этой Сосии Симеон. Бруно заставил Джентилию поклясться, что об истории с портретом она не расскажет никому.

– Если станет известно, что я видел ее и не остановил… – Бруно содрогнулся.

Джентилия в ответ лишь покачала головой: нет, нет. Она никому не откроет его тайну. Эта история представлялась ей куда менее важной, чем все остальные подробности о жизни Сосии, в сущности, даже не имеющие прямого отношения к делу. Почему Бруно так потрясло то, что в Венеции стало одной картиной меньше? Город буквально набит ими, как арбуз семечками!

Отставив в сторону Мадонну, она с замиранием сердца попыталась разложить по полочкам только что полученные сведения о Сосии. По спине ее струйками стекал пот. Ей нужно было время, чтобы разобраться во всем и отделить зерна от плевел. А пока что она решила разлучить Бруно с тем, что причиняло ему такую боль, хотя и понимала прекрасно, что в кратковременной перспективе ему от этого станет еще больнее. Джентилия смотрела, как на край фонтана присел голубь и стал пить воду. Она ощущала тяжелую влагу в его клюве, холодную, как и ее собственные слова. Обращаясь к Бруно, она не смотрела на него.

– Ты не можешь любить ее, Бруно. Она – очень плохой человек. Говоря по правде, это – слишком мягкое слово, чтобы описать то, как она разрушает все хорошее, что почитают другие люди.

Бруно изумленно уставился на сестру. Он никогда не слышал, чтобы она изъяснялась в таком вот духе. Быть может, он недооценил ее? Быть может, его страх того, что она окажется умственно неполноценной, безоснователен? В таком случае ему лишь оставалось вздохнуть с облегчением. И он ответил ей так же, как ответил бы Фелису или Венделину, нормальным тоном вместо упрощенного языка, которым он привык пользоваться в разговорах с нею с самого детства.

– Она – не плохая, в глубине души, я имею в виду. Всю жизнь она терпела лишения и надругательства. Те, кто оказываются в ее положении, прибегают к насилию и обману, чтобы самоутвердиться. Она ничуть не хуже всех остальных, кто был обречен вести такой же образ жизни, что и она.

– Обречен? Рабино Симеон обращался с нею с исключительной добротой. Ее взял к себе уважаемый доктор, который оказал ей честь, женившись на ней, терпел ее извращения и измены, даже те, что она вытворяет с тобой. Ей нет оправдания. Теперь, когда ты рассказал мне обо всем, я могу дать тебе только один ответ. Раньше в моем сердце было место для того, чтобы простить ее ради тебя, потому что я люблю тебя. Но теперь в нем не осталось ни одного потаенного уголка, который не был бы запачкан ее преступлениями. Теперь оно саднит, как заноза в пальце.

– У меня болит душа и все тело, но без нее мне еще хуже.

– Что ж, Бруно, разве тебе от этого легче? Подумай о миллионах мужчин, не знавших ее, но живущих долго и счастливо. Подумай о сотнях мужчин, которые имели ее точно такими же способами, что и ты. – Джентилия с удовлетворением отметила, что при этих ее словах Бруно побледнел и вздрогнул. – И которые теперь живут без нее, став от этого лишь здоровее и счастливее. Подумай о том, что ты можешь стать одним из них.

– Мысль о том, чтобы расстаться с нею, мне невыносима.

– Бруно, ты похож на ходячего мертвеца.

Это была правда. Он напоминал ей людей, которых она видела лежащими на соломенных тюфяках в мертвецкой в ожидании захоронения. Обязанности Джентилии в монастыре теперь включали в себя еще и облачение покойников. Она вспомнила трупы, которые закутывала в саваны. Полное унижения лицо Бруно, его онемевшие губы напомнили ей о тех, кто уже покинул этот мир. Она недовольно скривилась, наморщив нос.

– И пахнешь ты странно, словно старое вино, прокисшее в бочке.

– Я слишком много пью, это правда. Я пытаюсь обрести забвение, в которое погружаюсь с нею.

– Ты хочешь умереть, Бруно? Она подталкивает тебя именно к этому.

– Если я не смогу заполучить ее, то да. А теперь мне пора идти. Она может ждать меня у дверей моей комнаты, а долго ждать она не будет! – Он едва слышно застонал. – Как я смогу взглянуть ей в лицо, когда знаю, что она сделала с Мадонной?

– Возвращайся и поговори со мной снова, Бруно. Быть может, выпустив слова на волю, ты сможешь очиститься изнутри. Со мной ты можешь совершенно спокойно говорить о таких вещах, как ни с кем другим. Ее репутация далеко не безупречна, и твоя тоже пострадает, если о вашей связи станет известно.

– Ты – добрая.

Но, едва слова эти сорвались с его губ, как Бруно ощутил смятение и беспокойство. Каким-то шестым чувством он понимал – и стыдился своего понимания, – что Джентилия вовсе не добрая; обстоятельства всего лишь вынуждают ее быть таковой. Будь она свободна, как Сосия, кем бы она стала? А ее любопытство вообще повергало его в ужас. Она задавала слишком много вопросов; не терзаясь угрызениями совести, она самым беспардонным образом рылась в его воспоминаниях. Она требовала от него подробностей, рассказывая о которых он заливался краской стыда. И ее последующие слова лишь укрепили его опасения, когда, взяв его за руку, она настойчиво заговорила:

– А кем еще я могу быть, Бруно? Ты заставляешь меня чувствовать себя ущербной оттого, что я не могу стать… объектом любви, как эта Сосия в твоей жизни. Если бы я могла, – едва слышно прошептала она, – тогда она тебе не понадобилась бы.

Бруно вырвал у нее руку и попятился. Джентилия не сводила с него глаз. Он слышал ее дыхание, глубокое и частое, и понял, что она не владеет собой. На лице у нее появилось отсутствующее выражение, как иногда случалось в детстве, когда она требовала от него соблюдения диких правил для игр, которые сама же и придумывала. Она смотрела на него так, словно пребывала в трансе, и он испугался того, что еще она может сказать. Поцеловав ее в щеку, он поднял руку в прощальном жесте, но она остановила его, загородив ему дорогу.

– Неужели ты не понимаешь, – прошипела Джентилия, – что я ревную ее к той близости, что она делит с тобой?

– Мне неприятно это слышать, Джентилия. Что я тебе сделал? Быть может, после моих признаний тебе стало дурно? Быть может, позвать к тебе сестру Нанни?

– Это не ты, это Сосия.

Бруно застонал.

– Нет, я этого не вынесу. Прекрати. Причем не только говорить такие вещи, но и думать о них.

Он резко развернулся и вышел из комнаты, оставив Джентилию с застывшим лицом и далее предаваться размышлениям.

Всякий раз, покидая остров, он клятвенно обещал себе, что никогда более не вернется сюда за чем-либо бóльшим, кроме обычного семейного визита, раз в месяц, дабы вежливо обменяться с сестрой мелкими новостями. Но по прошествии нескольких дней Джентилия неизменно посылала за ним под каким-нибудь надуманным предлогом, и он откликался на ее зов, угрюмый и мрачный. Бруно не осмеливался не прийти: он беспокоился о ней.

Кроме того, Бруно вынужден был признаться самому себе, что мотивы его далеко не так чисты и прозрачны; несмотря на то разрушительное действие, которое его рассказ произвел на Джентилию, он испытал огромное облегчение, поговорив с нею о Сосии. Он инстинктивно бросился к ней сразу же после того, как увидел, что Сосия уничтожила картину. С Джентилией ему не было нужды изображать вежливость. В ее присутствии он мог дать полную волю своим чувствам.

С каждым разом их беседы становились все более жестокими. Джентилия грубо бередила его душевные раны, от которых по всему его телу разбегались острые лучики боли. Во время очередного посещения она поверяла ему свои кошмары, которые преследовали ее по ночам, порожденные ее больным воображением.

Пожалуй, не одна только Джентилия слегка повредилась рассудком. Ее сумасшествие оказалось заразным, и Бруно тоже начали преследовать галлюцинации. Он видел Сосию там, где ее никак не могло быть. Однажды на пароме он готов был поклясться, что видел, как она выглядывает из окна палаццо, принадлежащего семейству Малипьеро. Он сказал себе, что это – всего лишь мираж, видение, порожденное горячим воздухом, повисшим над каналом. В другой раз, когда он доставил книгу Доменико Цорци, ему вдруг показалось, что она присутствует в кабинете вельможи, причем настолько реально, что ему понадобилась вся его сила воли, чтобы не отдернуть занавески и не посмотреть, не прячется ли она за ними.

Теперь, когда она забывалась недолгим сном после занятий любовью, он садился рядом и пристально смотрел на кожаный дневник, валявшийся на полу. Он по-прежнему не поддавался искушению открыть его, но чувствовал, как сквозь обложку наружу рвутся немыслимые вещи.