…а у Катулла Весь кошель затянуло паутиной.

В Венеции внезапно куда-то исчезли все монеты. Они утекали из города, как вода из дырявого ведра. Десятилетиями венецианцы охотились на живописные символы своего благосостояния. Они жаждали порфира, агата и серпентина, святых мощей и серебряных реликвариев[132], дабы украсить ими свои церкви. И заплатить за всю эту красоту можно было только одним способом: деньгами. Кошель серебра для мавра с грузом азиатских шелков. Мешок медяков для смердящего монаха с мумифицированной ногой маленького святого Трифона[133] в корзине. Мешочек золота для торговца мрамором из Каррары с холодными глазами. Немногочисленные серебряные и медные копи La Serenissima истощились.

В безденежной Венеции воцарилась зловещая тишина. Звон монет, казалось, канул в вечность.

На Риальто множились слухи о фальшивомонетчиках. Шепотом из уст в уста передавались рассказы о полуночных выплавках в Fondamenta Nuova[134] и о заговоре, направленном на то, чтобы разрушить государственный строй, а честных горожан лишить заработанных тяжким трудом средств к существованию. Те немногие монеты, что еще оставались в обращении, внимательно рассматривали при ярком солнечном свете, их обнюхивали и даже пробовали на зуб. Никто не знал в точности, какие именно признаки коррупции выискивает, вынюхивает или пробует на вкус, но любая монета вызывала подозрение.

Каждый день с торговых прилавков распространялись все новые слухи. Говорили, что проклятые миланцы, вечно действующие исподтишка, наладили производство фальшивых монет в Венеции. Еще одним темным источником неправедных денег, по всеобщему мнению, стали турки и генуэзцы. Истерия, как чума, захлестнула горожан и достигла небывалого накала. Не имея денег на еду, люди вообще перестали покупать книги. Венделин и его люди продолжали работу, надеясь на то, что рано или поздно наступят лучшие времена или кризис разрешится сам собой.

Двадцать второго мая 1472 года в одной из лавок хозяин отказался принять деньги у покупателя. Тот, не стерпев нанесенного ему оскорбления, выхватил кинжал и заколол его.

Венеция была парализована этим новым ужасом. В самом сердце ее кровеносной системы случилась закупорка. Рыба гнила на Риальто, поскольку люди не рисковали открывать свои кошели, чтобы купить ее.

На следующий день Совет Десяти постановил изъять из обращения все серебряные монеты. Вместо них в оборот запускалась новая денежная единица, лира Трона, названная в честь тогдашнего дожа, уродливого, но добродушного и сердечного вельможного купца Николо Трона, которому, так же как и всем остальным, грозило разорение вследствие сего странного и полного отсутствия монет.

Но Венеция по-прежнему выжидала, затаившись. Венделину еще никогда не приходилось видеть город погруженным в такую тишину. Создавалось впечатление, что Венеция лишилась чувств и упала в обморок. Зловещее молчание некогда шумных улиц нарушали лишь крики перепелок в клетках. Венецианцы всегда отличались каким-то нездоровым стремлением к поеданию этих маленьких птичек с пухлыми грудками, продолжительность жизни которых в том году возросла четырехкратно. Перепелки счастливо избегали покупателей до тех пор, пока лира Трона не доказала свою платежеспособность.

А потом Николо Трон развернул жестокую борьбу против фальшивомонетчиков. Осужденных преступников, пообещал он, привяжут меж колонн Пьяцетты, где им отрубят кисти рук и выколют один глаз. Именно такому наказанию подверглись 29 мая 1472 года двое миланцев, обвиненных в изготовлении фальшивых денег. Вскоре арестовали еще сорок девять человек. Ублаготворенная видом крови и отрубленных конечностей, венецианская публика начала понемногу успокаиваться. Лира Трона крепла и процветала. Из шелковых кошелей и кожаных мешочков вновь стали появляться монеты. Чужеземные купцы прослышали об этом и снова снарядили свои корабли, прибывая в гавань Венеции.

Но для печатников тяжелые времена не прошли даром.

С самого начала кризиса платежеспособности слухи, которых более всего опасался Венделин, становились все настойчивее. И сейчас они прорвались наружу боевым кличем.

Жена Венделина тоже хранила странное и непривычное молчание, но от своих людей он знал, что говорят на Риальто. Печатники оказались замешанными в скандал с изготовлением фальшивых монет. Уж слишком похожи были орудия их труда на преступные инструменты мошенников. Вдруг стало очень опасно признаваться в том, что ты имеешь дело с металлами… Punzone[135] печатников по форме и назначению почти ничем не отличался от штампа или чекана монетных дел мастеров. Пошли разговоры о том, что даже металлы, используемые для литья печатных форм – смесь олова, свинца и сурьмы, – очень похожи на те, что были обнаружены в тигелях схваченных фальшивомонетчиков.

Никто из работников ничего не понимал, и Венделин – меньше всех. С чего бы вдруг венецианская публика выказывала такой интерес и поразительную осведомленность в сугубо технических аспектах? До сих пор венецианцы не проявляли ни малейшего любопытства к таким совершенно незрелищным процессам, как печатное дело или литье, предпочитая занимать себя исключительно вопросами вкуса и стиля уже готовых изделий.

А теперь все откуда-то узнали о связи печатников и чеканщиков монет, тыча обвиняющими перстами в производителей книг или бормоча злобные обвинения в их адрес, когда те проходили по улице.

Дома Венделин и его жена тоже хранили подавленное молчание. Похоже, они обсудили эту тему со всех сторон и говорить им более было не о чем. Но когда Люссиета попыталась внести разнообразие в их распорядок и принесла с Риальто новую историю о привидениях – байку о волшебной птице, которая могла разговаривать голосами давно умерших злых духов, – Венделин повернулся к ней, выставив перед собой руку, и необычайно резко оборвал ее:

– Неужели ты думаешь, что это призраки разоряют меня? Или у меня мало врагов, которые распространяют за моей спиной злобные слухи и расхаживают по городу в человеческом обличье, живые и здоровые?

Люссиета опустила голову и метнула быстрый взгляд на ящик гардероба, в котором хранила белье.

Венделину, как всегда, пришлось сделать над собой усилие, чтобы подавить иррациональный всплеск раздражения при мысли о содержимом этого выдвижного ящика. Люссиета неизменно складывала белье, руководствуясь ведомой только ей одной птичьей логикой, и ни разу не прибегала к простым и удобным способам истинных немок.

* * *

Дожа осаждали безграмотно написанными петициями, требуя изгнать печатников из Венеции. В хоре негодующих голосов зазвучал новый, куда более властный и настойчивый. Он принадлежал клирику фра[136] Филиппо де Страта. Для священника, ненавидевшего книгопечатников, скандал с фальшивыми монетами стал буквально манной небесной.

…Кому мы обязаны своими неприятностями? – нацарапал он неразборчивым почерком в письме к дожу и всем остальным, кто умел читать. – Пьяным варварам с Севера. Почему они вообще притащились сюда, эти грубые и невоспитанные немцы? Потому что в нашем мягком южном климате любая похоть и сладострастие процветает куда изобильнее, чем в суровой северной природе, под порывами ледяного ветра.

Но им мало публичных домов и увеселительных заведений Венеции. Они набросились на наш город, подобно могильным червям, и принялись эксгумировать безнравственность и грязь прошлого. Они не только начали распространять труды язычников – полные ошибок, кстати, – но еще и выгоняют честных, благочестивых и трудолюбивых венецианских писцов на улицы, где те должны отравлять свои души нечестивыми занятиями и еще Бог знает какими грехами.

Фра Филиппо принадлежал к ордену доминиканцев. Мужчиной он был непривлекательным – лицо его вечно выглядело так, словно его только что окунули в ледяную воду, – но его грозные и осуждающие речи сделали его популярным воскресным проповедником для жадных до развлечений венецианцев. А вот вне пределов амвона его любили куда меньше. Его вспыльчивость и раздражительность, да еще исходящий от него запах сушеного мяса превратили его в изгоя в собственном ордене. И тогда, чтобы заработать на хлеб насущный, он вместе со своим помощником Ианно прибился к бенедиктинской общине Сан-Киприано ди Мурано, состоящей почти сплошь из почтенных старцев, коих он угрозами подчинил себе до полного повиновения.

Фра Филиппо ненавидел все новое: не только книгопечатание, но и новые направления в искусстве, новомодную органную музыку, обновленный интерес к литературе языческого прошлого и даже новую архитектуру, исподволь завоевывающую позиции в Венеции. Со своего насеста в Мурано он с ужасом наблюдал за возведением мраморного здания, спроектированного Мауро Кодусси[137], на близлежащем острове Сан-Микеле в 1469 году. Камальдулы[138], подрядившие Кодусси, стали первыми клиентами немецких печатных станков, а один из сыновей острова, брат Николо да Мальгермини, уже работал над переводом Библии на итальянский для фон Шпейера. Фра Филиппо пришел в ужас. Библия на родном языке, в отсутствие священников, подобных ему, которые бы тщательно просеивали и очищали интерпретацию некоторых сомнительных пассажей, непременно смутит и развратит людские души.

Но еще бóльшим преступлением в его глазах стал выбор книгопечатниками рукописей для публикации.

«Языческие невежественные авторы, – бушевал он, – растлители плоти, навязывающие эротические сочинения греков и римлян впечатлительным и неокрепшим умам венецианских обывателей».

Господь поразил Иоганна фон Шпейера, с торжеством отметил фра Филиппо, но, похоже, его братец вознамерился сохранить и расширить богопротивное дело.

В своих неистовых и бессвязных речах фра Филиппо все-таки сумел привести один убедительный довод: работа первых печатников сделала их уязвимыми для критики. Редакторы были слишком заняты, чтобы притормозить и тщательно проверить свои тексты на наличие ошибок. Наглое пиратство существующих изданий приводило лишь к дальнейшему умножению и распространению неточностей. Фра Филиппо, истый педант, мог с торжеством указывать на многочисленные ошибки, вызванные глупостью, небрежностью или самым обычным невежеством.

Следует признать, что сам он был кем-то вроде эксперта. Собранные пожертвования он тратил без оглядки, скупая своих врагов. Все книги, отпечатанные в Венеции, заканчивали свой путь на его столе. Он переворачивал их страницы щипчиками, не желая прикасаться к пропитанной грехом бумаге, и то и дело сплевывал, натыкаясь на очередную непристойность, глупость или описку. Он не сомневался, что похоть, распутство и неточности исходят из одного и того же места: вместилища дьявола.

Само же по себе количество книг, громоздящихся высокой кучей на полу, свидетельствовало, что фра Филиппо столкнулся с сильным противником.

Фра Филиппо чувствовал печатные книги нюхом. Даже когда люди прятали их в рукавах, слабые миазмы, выделяемые страницами, не ускользали от его внимания, являясь столь же желанными для его горбатого и испещренного крупными порами носа, как предсмертный хрип новоиспеченной мертвечины для украшенных хохолком ушей стервятника.

Когда на его столе очутилась рукопись Катулла, фра Филиппо с криком схватил ее, и глаза его округлились от ужаса. Это дело не терпело отлагательств, поскольку его шпионы неоднократно доносили ему, что брат покойного фон Шпейера подумывает о том, чтобы опубликовать сей манускрипт. Фра Филиппо провел над ним целое утро. Пока он читал, с губ его срывались стоны и вскрики. Он сидел, чувствуя, как его иссохший член стал непривычно гладким и твердым у него между ног. Он схватился за перо, словно ребенок – за материнскую руку в минуту роковой опасности.

Ближе к полудню он показал рукопись своему помощнику Ианно.

– Вот против чего нам предстоит сражаться.

Фра Филиппо с неудовольствием отметил, что пожилой карлик столь же колченог и косолап, как briccola[139] на трех опорах, и что солнечный свет сияет между его ногами таким образом, какой едва ли можно назвать христианским.

Ианно пошевелил ушами, над левым из которых располагалось крайне необычное и отталкивающее родимое пятно. Это была опухоль розового цвета размером с улитку, сморщенная и изрезанная извилинами, словно грецкий орех, и напоминающая крошечный человеческий мозг. Когда Ианно приходил в возбуждение, она наливалась цветом и даже, казалось, подергивалась.

Фра Филиппо старался не смотреть на нее; она приводила его в смятение, поэтому он уставился куда-то поверх плеча Ианно, пока помощник шепелявил:

– Ваша честь, я хочу, чтобы вы знали: нынче утром мне пришлось сурово истязать себя, потому что я ощутил в своей душе желание прикоснуться к печатной книге в библиотеке. А еще потому, что заглядывал в некоторые из тех томов, что приношу ежедневно в ваш кабинет.

– Ты поступил правильно, Ианно, хотя и переусердствовал, пожалуй. Кровь на твоей тунике может показаться кощунственной в том смысле, что напоминает священную светлую душу Господа нашего в дни его страданий. А теперь возьми этого Катулла и прочти.

* * *

На следующее утро Ианно вновь предстал перед ним, покрытый свежими пятнами крови и шрамами. Когда он непослушным голосом заговорил о книге, мозг над его левым ухом налился алым, подобно лаве.

– Это и в самом деле козни дьявола.

– Это – дело многорукого сатаны. А теперь у нас появился еще и германский демон, который способен размножить эту грязь в трехстах экземплярах за один раз. Только представь себе, Ианно, – голос фра Филиппо поднялся и завибрировал, как у мальчика-певчего из хора, – что каждую из этих трех сотен книг может прочесть дюжина людей, а это означает, что более трех с половиной тысяч душ будут испачканы скверной и отправятся в ад благодаря этой отвратительной печатной проделке дьявола.

– Боюсь, никакое самоистязание не сотрет зло, которое эта книга причинила мне, – с горячностью подхватил Ианно.

– Задумайся над тем, что будет, если оставить эту книгу там, где ее может найти какая-нибудь женщина? Подумай о том возбуждении в ее лоне, которое она породит. Подумай о похотливом и безнравственном поведении женщин, воспламененных этой книгой.

– Уже думаю, – хрипло прошептал Ианно. Его левая рука потянулась кверху, как всегда случалось с ним в минуты волнения, чтобы нежно погладить свой маленький мозг.

Фра Филиппо поспешно отвернулся, чувствуя, как к горлу его подступила тошнота.

Он стал читать вслух:

Ианно громко застонал. Фра Филиппо сунул ему под нос оскорбительную страницу:

– Сегодня мне пришлось заняться кое-какими изысканиями, чтобы лучше понять эти тексты.

Ианно принялся переминаться с ноги на ногу. Фра Филиппо мимоходом спросил себя, уж не завшивел ли его помощник.

Он продолжал:

– Странное дело, однако же занятие оральным или анальным прелюбодейством не было чем-то аморальным для римлян, но по какой-то непонятной прихоти склонность к одному или другому считалась у них прегрешением.

Ианно заплясал на одной ноге, словно ошпарив другую крутым кипятком.

– Я должен немедленно оставить вас, ваша милость. Мне невозможно более и дышать, не подвергнув себя истязанию.

Фра Филиппо не слышал его, увлекшись своими язвительными размышлениями.

– Гротескные прелюбодеяния языческих богов – включая все виды скотоложства! – направлены на то, чтобы возбуждать порочные фантазии в слабых и неокрепших душах…

Ианно проскрежетал:

– Нет, мне действительно лучше удалиться…

– Они – прелюбодеи, все до единого. Их верховное божество, Юпитер, что он собой представляет, как не главного блудника, насильника и неверного супруга?

Ианно проблеял нечто невразумительное, поспешно пятясь из комнаты.

– Когда ты вернешься, мы начнем писать письма.

Письма были написаны. Своим неразборчивым почерком фра Филиппо поднял настоящую бурю против Катулла. Его перо, казалось, не знало ни минуты отдыха. В Венеции не осталось вельможи, который бы не получил от него личное послание, клеймящее новое порождение порока, создаваемое Венделином фон Шпейером.

Следите за своими сыновьями! – метал громы и молнии фра Филиппо. – Посмотрите на их простыни, нет ли там преступных пятен, которые вы там обязательно обнаружите, если книги подобного рода и далее будут появляться в Венеции!

Известно ли вам, что теперь молодые люди отправляются на Calle di Catullo[140] близ площади Сан-Марко и предаются там развратным и похотливым игрищам во имя поэта, который и вложил эти идеи в их умы? Там они соревнуются в том, кто выплеснет больше семени в воды канала, и прикасаются друг к другу нечистым образом. Даже в субботу они поднимают тосты во имя Лесбии, развратной героини поэм, и, похоже, отыскали в Венеции чужеземную женщину, которая олицетворяет ее для них. Эта Сосия, двойная женщина, провозглашена ими новой Лесбией.

– Позвольте мне заняться ею, – прорычал Ианно, выслушав первый, черновой вариант письма. – Я знаю кое-каких людей…

– О нет, оставим ее в покое на время. Некоторым образом она может быть нам полезна, а сама тем временем будет распространять сифилис среди наших врагов.

И он отправил Ианно на рынок Риальто, чтобы тот посеял первые ростки слухов. То есть он поручил Ианно нашептать на ухо самым словоохотливым владельцам лавок: «Не волнуйтесь, в краске печатников не содержится вредного яда».

Он устроил так, что во время своих проповедей молодые люди перебивали его вопросами.

– Фра Филиппо, – дружно выкрикивали они, – правда ли, что печатникам нужны детские волосы для производства бумаги?

Фра Филиппо расцвечивал свои проповеди оживленной жестикуляцией. Чтобы подчеркнуть смысл, вложенный им в очередное обличительное слово, он откидывался назад и изгибался, словно лук, медленно выдыхая какую-либо гласную, а в финале проникновенно сутулился, заканчивая вздох согласной, словно спуская с тетивы стрелу, сопровождая ее характерным движением руки. Те, кто подражал ему, и те, кто смеялся, вольно или невольно, но распространяли изрекаемые им послания.

И его голос не остался незамеченным. Начатая им кампания очень удачно совпала с монетным кризисом. Уловив общие настроения, он повысил собственный авторитет и власть. Его положение лишь укрепилось, когда его усилия начали приносить первые плоды. Слухи, направленные против печатников, обернулись смертными приговорами.

Трое книгопечатников были арестованы: венецианец и двое итальянцев с материка. В печатные цеха пожаловали стражники, потрясая кандалами. Но пока никто не осмеливался тронуть немецкий fondaco: немцы приносили чересчур большой доход городу. Слишком многие вельможи сотрудничали с ними, выказав недвусмысленные намерения защитить свои вложения.

Доменико призвал Венделина к себе в палаццо и принялся успокаивать. Тяжеловесный словарный запас Венделина произвел на него неизгладимое впечатление, и он надолго задержал его у себя, чтобы немец мог услышать все, что требовалось.

Разумеется, тот, будучи чужаком и немцем, понятия не имел, что такое печатное искусство. Для Венделина буква алфавита так и оставалась буквой, а не маленькой поэмой самой по себе. Буква – она и есть буква, а когда их набиралось достаточно, они образовывали предложение, достаточное количество которых, в свою очередь, складывалось в книгу. А книга означала дукаты в его денежном ящике. Вот и все. Успокоить его коммерческие страхи было проще простого.

– Никто не принимает всерьез разглагольствования этого полоумного святоши, – мягко увещевал Венделина Доменико. – И что же этот де Страта предлагает городу взамен? Вы, немцы, принесли нам благосостояние, умения и деловую хватку, на которую мы сами оказались неспособны. Так что продолжайте свою работу. Я сообщу вам, когда настанет время пугаться, если оно вообще когда-либо настанет.

– Как насчет слухов о том, что типографы изготавливают фальшивые монеты?

– Хотел бы я знать, кто их распространяет? Но они настолько мудреные, что долго не продержатся.

– А Жансон? – не унимался Венделин. – Когда буря утихнет, он ведь по-прежнему будет здесь.

Доменико, похоже, остался весьма недоволен полным отсутствием деликатности у немца. Он не желал признавать, кого наделяет своим покровительством. Ему нравился Венделин. И не нравилось, когда его ловили на двуличности.

– Полагаю, у Жансона имеются собственные защитники. Да он ничем и не рискует. Подумайте лучше о себе. И помните, что я принял ваши интересы близко к сердцу.

Венделин повторил его слова своим людям, когда вернулся в fondaco, и те вновь принялись за работу.

Тем временем, стоя на кафедре, фра Филиппо опустил взгляд на подготовленную им речь, и лицо его вдруг показалось похожим на сложенный лист бумаги. Нос его являл собой обычную складку, а рот – строку в списке. Но из нее горохом сыпались имена людей, которых он желал бы проклясть.