…Всех полуостровов и островов в царстве Нептуновом, в озерных и морских водах Жемчужина, мой Сирмионе! О как рад я, Как счастлив, что я здесь, что вновь тебя вижу!

Наконец-то он вернулся ко мне. Он провел в моих объятиях еще одну ночь в гостинице «Красные медведи», и уже на следующий день мы счастливо тронулись в обратный путь на юг. У меня было легко на душе, потому что он в одно мгновение показал мне, что простил мой эгоизм и трусость и что по-прежнему не догадывается о подлинных мотивах, заставивших меня остаться. Первое, что он сделал, – это положил ладонь на мой живот и с надеждой заглянул мне в глаза. Когда же я покачала головой, он прижал меня к своей груди и сказал: «Что ж, мы можем начать сначала прямо сейчас».

Много позже он поднялся с постели и подошел к своему кожаному саквояжу. Он отдал мне свой детский портрет, который я поцеловала, надеясь, что он поймет: ту его часть, которая принадлежит Шпейеру, я люблю так же сильно, как и венецианскую, при условии, разумеется, что его немецкая половинка останется рядом со мной в Венеции.

Я не стану утомлять вас описанием нашего обратного путешествия, поскольку оно было сопряжено с теми же самыми тяготами и лишениями, которые лишь усилились с наступлением по-настоящему холодной погоды. Вы должны сами постараться вообразить себе водопады, роняющие ледяные слезы с черных скал, озера, укутанные рваными сетями промозглого тумана, укусы снежинок на моих щеках, старух в шалях, привязанных к тележкам, словно трупы…

Представьте себе ужасы первого нашего путешествия, удвоенные, но подслащенные мыслью о том, что мы возвращаемся обратно в Венецию.

Спускаться с гор оказалось гораздо труднее, чем подниматься, поскольку дорога испортилась окончательно. Впоследствии мне казалось, что весь путь вниз по склонам Альп до озера Комо я проделала, затаив дыхание. И только когда горы отступили окончательно, превратившись в невысокие холмы, словно взбитый яичный белок, оставленный на солнце, чтобы он осел, я вновь ощутила, что становлюсь самой собой. А когда до нас долетел запах моря, а дома и церкви начали удивлять своим разноцветьем, я поняла, что страхи перед драконами, привидениями, морозом и вообще горами оставили меня. Но лишь оказавшись дома, на равнинах над Венецией, я почувствовала, как с плеч моих свалилась их тяжелая ноша и я вновь могу дышать свободно.

Но все-таки путешествие наше не было таким беспросветно печальным, как в первый раз. Случился в нем и один приятный момент. Когда мы уже миновали озеро Гарда, хотя я всей душой стремилась поскорее попасть домой, муж убедил меня сделать небольшой крюк и заглянуть в Сирмионе, где пятнадцать веков назад жил римский поэт Катулл. Видите, уже в то время мой супруг вынашивал идею о том, чтобы напечатать поэмы Катулла, те самые поэмы, которым вскоре предстояло самым коренным образом изменить нашу жизнь. В Венецию попал один манускрипт, и все ученые-схоласты заговорили о нем.

В Сирмионе нас встретили живописные развалины древней римской виллы. До нас здесь уже побывали Фелис Феличиано со своим другом, художником Мантеньей[76], и как-то вечером в таверне они рассказали об этом моему мужу. Сюда они приплыли на лодке и устроили пикник в тени развалин, воображая, без сомнения, будто дух молодого Катулла вселился в их пьяные тела. Ну и, разумеется, именно эта парочка громче и настойчивее всех убеждала моего мужа напечатать эту опасную книгу, хотя он еще и в глаза ее не видел.

Но даже при этом меня не разбирало особенное любопытство увидеть Сирмионе, поскольку мне то и дело казалось, будто ветер с запада приносит на своих крыльях едва уловимый аромат Венеции. Однако муж настаивал, уверяя меня, будто место выглядит замечательно и я должна посмотреть на него хотя бы раз в жизни.

В конце концов, хотя это обошлось нам в лишних два дня, я осталась благодарна ему за то, что он настоял на своем.

Если когда-нибудь я совершу ужасное преступление и вынуждена буду покинуть город, то единственное место в мире, в котором я смогу жить, это Сирмионе.

Там должны побывать все.

Оно забылось мечтательным сном на берегу озера, окутанное ореолом солнечного света, на небольшом, выступающем в море мысу, узком и вытянутом. В этом свете ближний берег выглядит почти прозрачным, словно карандашный набросок, стирая береговую линию вдали, отчего окружающая местность напоминает райский уголок, парящий высоко в небе на облаках и отражающийся в опрокинутой воде.

Мы прошли под арочными сводами, амфитеатром обступившими озеро, и хор птиц наполнил наши сердца сладчайшим пением и оживил наши души. Сирмионе поражал не только красотой своих цветов, но и благоуханной сенью апельсиновых и лимонных деревьев. Повсюду били подземные источники, и ветки гнулись от гроздьев плодов, в сердцевине которых теплилось солнечное пламя. То и дело мы натыкались на следы древности: мраморные колонны были сплошь изукрашены надписями.

Над головами у нас порхали воробьи, коричневые головки которых блестели, словно каштаны. Увидев птиц, я сделала себе мысленную зарубку, что должна рассказать о них Бруно Угуччионе и не забыть при этом упомянуть и об их северных собратьях, так напугавших меня своим странным бесцветным оперением. Но это были настоящие венецианские воробьи – самцы с грудками, испещренными черными пятнышками, и с серьезными шапочками. Их пушистые и нежные подруги держались на почтительном расстоянии и выглядели гораздо скромнее; их раскраска походила на выцветшую одежду, забытую за ненадобностью на чердаке.

От огромного римского особняка осталось совсем немного, но мы видели, что некогда он был роскошным и просторным. Мой супруг обошел его кругом, наклоняясь, чтобы подобрать какой-нибудь заинтересовавший его камешек, щурясь от солнца и глядя сквозь растопыренные пальцы на обрушившиеся стены. Я догадалась, что мысленно он вновь видит особняк во всем его былом великолепии, с развевающимися флагами, пестрой мозаикой и колоннами с каннелюрами, поддерживающими крытую галерею, в тени которой молодой Катулл сочинял свои любовные поэмы и флиртовал со своей возлюбленной.

Присев на прохладный валун в тени, я издали наблюдала за своим супругом.

Похоже, в своем желании полюбоваться на развалины он оказался не одинок, потому что я заметила молодого человека, легко скользящего меж деревьев. Одет он был в непривычного вида тунику, не имеющую ничего общего с венецианской модой. Но за время нашего путешествия я повидала множество самых разных нарядов, так что теперь уже ничему не удивлялась.

Даже издали я видела, что молодому человеку нездоровится. Он пошатнулся, а потом вся его стройная, но худенькая фигурка буквально согнулась пополам от приступа тяжелого кашля, что напомнило мне о бедном Иоганне. Я лишь надеялась, что муж не слышит его.

Каждые несколько секунд молодой человек останавливался, чтобы сбросить давящую тяжесть с груди, слабея буквально на глазах. В конце концов он привалился к дереву и соскользнул по нему на землю, где и остался лежать в неловкой позе, выставив худые локти и колени. Я вскочила на ноги, чтобы броситься к нему на помощь, но тут, словно из ниоткуда, появился мужчина постарше, тоже непривычно одетый. Похоже, он кого-то искал. Увидев молодого человека, он упал на колени и подхватил его на руки. По тому, как безвольно откинулась голова юноши, я поняла, что он пребывает в глубоком обмороке. Мужчина постарше, приходившийся, скорее всего, ему отцом, крепко прижал его к груди, и я увидела, как плечи его содрогнулись от рыданий.

Столь душераздирающее зрелище настолько потрясло меня, что я даже не заметила, как ко мне подкрался таракан, пока он не коснулся своими усиками моей руки. Крик мой эхом раскатился по природному амфитеатру, а вот таракан и не думал уходить с моей руки. В мгновение ока муж оказался рядом. Всхлипывая от страха, я протянула ему руку, к которой словно приклеилось насекомое, потому что даже когда я затрясла ею, злосчастная тварь удержалась на месте. Мой муж мягким щелчком сбил его наземь.

– Убей его! Убей! – пронзительно выкрикнула я.

В ту же секунду он схватил тяжелый камень и с размаху опустил его на таракана. А меня сотрясали рыдания; след таракана, казалось, отпечатался у меня на руке. Успокаиваться я стала только после того, как он поднял камень и показал мне раздавленный панцирь моего мучителя, разорванный силой удара пополам.

– Его больше нет, родная, все хорошо, ты в безопасности, – сказал муж, прижимая меня к себе, глядя поверх моей головы куда-то вдаль и целуя меня в затылок.

Я тоже подняла голову, собираясь рассказать ему о том печальном зрелище, свидетельницей которого стала, но пожилой мужчина и молодой человек уже исчезли. Я подумала, что солнце напекло мне голову и что они привиделись мне в полудреме.

Поэтому я и не стала рассказывать мужу о том, что видела. Он не привечает привидений, реальных или вымышленных: с момента нашего расставания во Фрайбурге я старалась не упоминать о них слишком часто. Кроме того, мне было жаль его, ведь я самым бесцеремонным образом прервала его размышления, тогда как мы пришли сюда, проделав столь долгий путь, только для того, чтобы он мог лучше представить себе Катулла.

– Иди, дорогой, иди и дальше осматривай это место, – сказала я ему. – Со мной все хорошо. Теперь я сама вижу, что таракан издох.

– Ты уверена?

– Да, да, иди!

Наконец он оставил меня, поцеловав на прощание долгим поцелуем в губы и то и дело оглядываясь. Каждый раз я махала ему в ответ и посылала воздушные поцелуи, пока он не скрылся из виду.

И тут я заметила, как что-то блеснуло в ямке, оставшейся после камня, которым он убил таракана. Наклонившись, я сунула в выемку руку. Пальцы мои коснулись чего-то мягкого и прохладного, как свеча в кладовой.

Присев на корточки, я стала осторожно выкапывать предмет из земли, решив, что подарю его мужу как сувенир на память об этом месте, которое доставило ему столько удовольствия.

Немного повозившись, я вытащила эту штуку из земли и принялась крутить в руках, сдувая мелкие комочки земли, а те, что покрупнее, сковыривая мизинцем.

А потом я с криком выронила его.

Потому что только теперь я хорошо рассмотрела свою находку: это была восковая фигурка женщины с ногтями, торчащими из спины, по одному на каждую почку, печень, селезенку и сердце, обмотанная темными волосами, образующими цифру «5» или букву S. Колдовская фигурка! Талисман, чтобы причинить зло любимому человеку! А я касалась его руками. Я принялась поспешно вытирать пальцы о платье.

Мой муж услышал мой новый крик и поспешил ко мне на помощь. Инстинкт, острый, как струя циветты, подсказал мне, что он не должен увидеть фигурку: она встревожит его и испортит впечатление от Сирмионе. Я растерялась, не зная, что делать; мысли перепутались у меня в голове, его любимый силуэт с каждым мгновением становился все отчетливее, увеличиваясь в размерах, – он со всех ног бежал ко мне. В последнее мгновение я наклонилась и сунула фигурку в рукав, чтобы спрятать ее, собираясь выбросить ее при первой же возможности, как только он отвернется.

– Что, еще один таракан? – запыхавшись, выдохнул муж. – Где он?

– Д‑да, но он уже убежал. Его больше нигде не видно. Прости, что я напугала тебя.

– Ты уверена, что он убежал? – Он принялся шарить рукой по траве вокруг, высматривая его, а потом повернулся ко мне. – Не хочу пугать тебя, родная, но, быть может, мне стоит поискать его в твоей одежде?

– Нет! – выкрикнула я с такой страстью, что он даже отступил на шаг. – Просто давай уедем отсюда. Я устала от всех этих тварей.

Мы медленно зашагали к тому месту, где оставили лошадей, держась за руки и то и дело останавливаясь, чтобы поцеловаться.

Честное слово, я хотела выбросить ее, как только он отвернется. Но из этого ничего не вышло: ногти, торчащие из фигурки, зацепились за изнанку моего рукава. Она повисла, запутавшись, словно муха в паутине, и, как я ни трясла рукой, стараясь, чтобы муж ничего не заметил, выпадать не желала. Воск утратил свою маслянистую холодность и нагрелся от тепла моего тела. Я перестала трясти рукавом.

«Она хочет попасть в Венецию, – подумала я. – Или же тот, кто сделал ее, хочет, чтобы она попала в Венецию со мной. Меня избрали, чтобы я привезла ее. Кто я такая, чтобы останавливать его? Кто бы ее ни сделал, его воля отныне стала моей».

Когда мы отошли от развалин старого дома, муж обнял меня за плечи и развернул лицом к залитым солнцем руинам, чтобы я взглянула на них в последний раз.

– Разве они не прекрасны? – спросил он. – Разве тебе не жаль, что эта вилла стала частью прошлого?

Я поняла, о чем он думает: напечатав поэмы, написанные Катуллом, он собирается вновь оживить Сирмионе. Я ничего ему не ответила, потому что была не согласна с ним.

На мой взгляд, руины выглядели красиво, оставаясь руинами, и я не понимала, зачем нужно ворошить прошлое, перенося его в настоящее?

Почему не позволить ему остаться там, где оно было счастливо?