В 1919 году недалеко от входа в порт, у скалы Дельфин, утонула яхта «Галатея». На город наступали красные. Крейсера и линкоры с разноцветными флагами срочно снимались с якорей и пароходы выходили из порта, нагруженные остатками белого войска. Белые панически бежали за границу.

Яхта «Галатея» выходила из порта последней.

Полковник Тимашов, начальник контрразведки, последним покинул опустевший мол. Когда садился в шлюпку, над морем начали взрываться первые снаряды артиллерии красных. Адъютант его робко оглядывался на город, на опустевший мол, покрытый брошенными, разбитыми и забытыми чемоданами и успокоился только тогда, когда поднялся на палубу «Галатеи». Через три минуты яхта снялась с якоря и полным ходом пошла к выходу в открытое море.

Адъютант полковника был приставлен к рулевому в рубку — полковник боялся, чтобы матросы не привезли его вместо Константинополя в Севастополь.

Адъютант положил небольшой пакет, завернутый в прорезиненный непромокаемый мешок, на полочку в рулевой рубке и принялся проверять правильность курса. В пакете были последние материалы контрразведки, которые полковник Тимашов не успел забрать, а адъютант взял, чтобы потом использовать для себя. Многие из этих материалов касались лично адъютанта, а потому иметь их в собственных руках было очень важно.

Яхта вышла из порта и повернула на юго–запад. Она быстро промелькнула мимо французского крейсера на внешнем рейде и направилась в открытое море.

Снаряды ложились совсем близко. Падая в воду, они поднимали высоченные фонтаны серебряно–зеленоватых брызг. С каждым ударом адъютант и рулевой робко оглядывались, а капитан приказал машинному отделению прибавить ходу. Яхта рассекала воду с удивительной скоростью. Два зеленых пенистых вала расходились от ее носа, и через пять минут она могла бы быть вне обстрела.

На минуту снаряды перестали падать возле яхты. И адъютант облегченно вздохнул, оглядываясь назад. Крейсер тоже поднял якорь и разворачивался, выходя в открытое море.

Вдруг послышался страшный грохот, яхта покачнулась, потом снова выпрямилась и пошла замедленным ходом, все больше и больше оседая носом в воду. Она потеряла управление и, накренившись на одну сторону, шла теперь прямо к берегу, напоминая смертельно раненое животное, спешащее умирать в свое логово.

Среди членов команды началась паника. Все бросились спускать единственную спасательную лодку.

Снаряды ложились совсем рядом с яхтой. В лодку, когда она коснулся воды, начало прыгать много народу. Она наклонилась и исчезла под водой, не успев даже отойти от борта яхты.

Яхта затонула недалеко от берега, у скалы Дельфин. Она лежала на каменистом дне, и кончики ее мачт виднелись из–под воды.

Французский крейсер подошел к месту аварии и из всей команды подобрал только полковника Тимашова. После этого, сопровождаемый проклятиями всей команды яхты, которая вплавь спаслась на скале Дельфин, он исчез за горизонтом.

В город входили красные.

Через два часа они сняли со скалы Дельфин испуганную и обезоруженную команду «Галатеи», но адъютанта полковника Тимашова там уже не было. Спасая собственную жизнь, он рискнул проплыть три километра в свежую ветреную погоду и доплыл до далекой песчаной косы к западу от города.

С тех пор прошло много лет. Многих из тех, что были в списках, уже изловили. Но многие из них еще оставалось на свободе, и продолжали служить различным иностранным разведкам.

Первым нашел дорогу к этим разведкам бывший адъютант Тимашова — Петр Андреевич Глоба. Он жил где–то на Урале и занимал скромную должность. Но давняя ненависть к советской власти не оставляла его. И, помня много имен своих старых сотрудников из контрразведки, он постепенно привлекал их к шпионской и диверсионной работе в новых условиях. Глоба возглавлял целую сеть шпионов и диверсантов.

Вдруг ему стало известно, что собираются поднимать «Галатею». Глоба и его «хозяева» забеспокоились. Если найдут списки и начнут разыскивать всех, кто в них значится, могут быть большие неприятности, даже очень большие неприятности: люди могут оказаться слишком разговорчивыми, они расскажут все, что знают.

Итак, этот проклятый резиновый мешок надо было спасти любой ценой. Но где был этот мешок, знал только Глоба. Ему и поручили это дело.

О цели своего приезда Глоба сообщил мадам Кивенко. Та обеспокоилась — ее имя тоже значилось в списках.

Когда Глоба пошел к водолазам, она ждала его, сгорая от волнения.

Петр Андреевич вернулся мрачнее ночи. Мадам Кивенко даже не решилась расспрашивать. Все было ясно. По темному, растерянному лицу Глобы она видела: с водолазами ничего не получилось, а как действовать дальше, к кому обратиться за помощью — Глоба не знает. Они молча сидели друг против друга в полутемной комнате мадам Кивенко. Разговор не клеился. Каждый думал о своем. Варвара Павловна уже даже начала обдумывать, не следует ли ей уйти сейчас и заявить о том, что адъютант полковника Тимашова, Петр Глоба, приехал в город и сидит в ее комнате. Но сразу же подумала, что если арестуют Глобу, то ей тоже не долго придется ходить по улицам города, и она отвергла этот план, как совершенно непригодный.

И именно в то время, когда оба они сидели, целиком уйдя в свои мысли, двери тихо приоткрылась и за ними появилась белокурая головка Васи.

Не сказав ни слова, он подошел к Варваре Павловне и, как всегда, протянул ей полную горсть серебряных монет. Мадам Кивенко посчитала их так же молча и спрятала в ящик стола. Ее не интересовало, где и как Вася добывал эти деньги. Она не знала, сколько труда прилагает этот парень и сколько неприятностей переживает он, пока добудет пять рублей.

Вася повернулся и вышел на кухню, где его ждал ужин, целые горы немытой посуды и еще много работы, которую не хотела делать кухарка Мария.

А когда Вася вышел, Петр Андреевич вспомнил высокую корму теплохода «Крым», полтинник, брошенный ребром в зеленые волны. Он вспомнил мускулистое смуглое тело. Оно двигалось в воде быстро и уверенно.

Тогда Вася пробыл под водой минуту и ​​сорок секунд.

Глоба уселся поудобнее в глубокое кресло, молча обдумывая новый план.

* * *

Витя Огринчук вернулся домой в сумерки. За Графским молом под большими камнями водились круглоголовые бычки, и Витя с ребятами сегодня ходил на охоту. Ловить бычков дело не тяжелое. Недаром вместо того чтобы сказать «ловить бычков», часто говорят «таскать бычков». И такая замена слов вполне уместна. Хотя бычок — рыбка небольшая, но жадность и рот у нее огромные, она хватает все, от червя до кусочка такого же бычка. Поэтому ловить ее интересно и нетрудно.

Огурчик считал бы позором для себя принести домой меньше полусотни бычков. Когда он возвращается домой, удочка его лежала на плече, и бычки длинной гирляндой свисали с нее чуть ли не до самой земли.

Витя шел домой, как солидный рыбак с удачного лова. Когда подходил к калитке двора, высокий мужчина вышел ему навстречу, и Витя на мгновение остановился, рассматривая его.

Ему хорошо запомнилась высокая, затянутая в светло–серый костюм фигура и смутное длинное лицо незнакомца.

Этот человек не был у отца раньше, по крайней мере он его никогда не видел. К тому же незнакомец был и в городе, очевидно, новым человеком, потому что Витя знал многих, если не всех жителей, а такого ​​видного человека трудно было бы пропустить. Витя еще с минуту смотрел вслед незнакомцу, быстро шедшему вдоль улицы, а затем повернул во двор, твердо решив расспросить у отца, кто это такой и что здесь было.

Но перед тем, как зайти к отцу, Вите пришлось сделать еще немало в своем небольшом, но хлопотном хозяйстве. Оно состояло из аквариума, где плавали золотые длиннохвостые рыбки с круглыми глазами, и маленького щенка настоящей немецкой овчарки, в будущем грозного пса–пограничника. Правда, пока что будущий герой границы катался на крыльце маленьким темно–серым пушистым клубком шерсти, однако это Огурчика мало смущало. Он сам кормил своего песика и сам проверял его здоровье, касаясь пальцем черного влажного и холодного носика. Во время такой проверки Шторм — так звали этого мирного и тихого песика — пытался лизнуть Витину руку или лечь на спину, задрав все четыре лапки кверху, и Витя тут же должен был напоминать ему, что будущему пограничнику так вести себя совсем не к лицу.

Поменяв рыбкам воду, Витя зашел в комнату, где за столом в глубокой задумчивости сидел отец. Водолаз даже не заметил, как парень зашел в комнату. Витя удивленно взглянул на отца, оглянулся, потом пожал плечами и тихо вышел.

Мать подала ему ужин и, поев свежих, хорошо зажаренных быков, которые вкусно хрустели на зубах, Витя снова вернулся к отцу. Он обиделся. Как это отец может не обращать внимания, когда он заходит в комнату?

Но теперь Степан Тимофеевич встретил Витю совсем иначе.

— Ну, что принес сегодня, герой–рыбалка? — спросил он, улыбаясь.

При улыбке усы шевелились, топорщились больше обычного.

«Я уже давно пришел и заходил сюда, а ты на меня внимания не обращаешь», хотел сказать обиженный Витя, но передумал и сказал:

— Пятьдесят бычков. Все один в один.

— Подумаешь! — передразнил Витю водолаз. — Вот когда я был таким как ты, то меньше сотни домой и нести не хотел.

В другой раз такая дерзкая насмешка, наверное, очень бы разозлила Витю, но сейчас он пропустил это мимо ушей. Все его мысли были сосредоточены на одном: как бы быстрее и лучше узнать про высокого гостя в сером костюме. То, что гость был именно здесь, Витя не сомневался: недопитая бутылка вина и два стакана еще стояли на столе. Витя долго выдумывал всякие способы, как бы лучше подойти к этому деликатному вопросу, но в конце концов рубанул прямо:

— Отец, это к тебе этот человек приходил?

— Ко мне, Витя, ко мне, — все еще улыбаясь, ответил водолаз, и вдруг его глаза хитро скосились на Витю. — А ты скажи мне, Витя, только правду скажи, ты когда–нибудь мошенника видел?

— Нет …

— А ведь я просил правду сказать, — снова покосился на Витю водолаз, — а ты мне прямо в глаза врешь! Видел ты мошенника, вот совсем недавно видел! Самого настоящего мошенника… К нам он больше не придет. Завтра пойду куда надо — и каюк ему по первому разряду.

И Степан Тимофеевич рассказал Вите, по какому странному и подозрительному делу приходил незнакомец: «Достань ему вещи с ‟Галатеи». А ‟Галатея», он сам говорил, принадлежала белым. Откуда он знает, что там на той ‟Гадатее». А?»