На гибком пожелтевшем кусте, впервые обласканном плодоношением, созрели два граната. Два красных, с бронзовым отливом близнеца на одной ветке.

«Хотел бы я знать, кого из нас сорвут первым, – думал тот, что висел повыше, разглядывая братца. – Ну конечно, меня! У меня внутри больше жара и сладости. Оттого и кожа бугристей».

«Ах, как он хорош! – поглядывал снизу на него другой. – Ни в чём мне не уступит. А зубцы короны ровней моих. Вот бы лежать нам вместе в большой вазе посреди белой скатерти!»

И снова оба впитывали росу на рассвете, калёный зной в полдень, а закат под вечер.

«Если не я, то кто ж станет украшением праздника? – продолжал свои размышления первый. – Всегда кладут на гору фруктов, как алый венец, самый большой гранат. А братца можно сорвать и потом. Куда спешить?»

«Я первым не дамся, – думал другой, – только вместе. Мы же выросли вместе, не имеют права… А уж если что – пусть я останусь, пусть его первым берут».

Но первым именно этот гранат и сорвали. И не потому вовсе, что в чём-то он имел превосходство, а потому, что висел чуть ниже: хозяин торопился. Сорвал и унёс.

Может быть, оставшийся гранат и пережил бы одиночество, если бы не слетевшиеся ко двору воробьи:

– Ах, чиви-чирик, на свадьбу понесли! На свадьбу понесли! На свадьбу!

Вот тогда и лопнул гранат, и рубиновые его зубки блеснули в тёмной кривизне оскала. Они шлёпнулись в тёплую пыль, где из-за них поднялось настоящее воробьиное побоище. А потом прилетели горлинки и склевали весь гранат. И больше о нём никто никогда не вспоминал.

Да и от того, свадебного, граната тоже давно не осталось ни зёрнышка. Правда, через много-много лет, перебирая в сундуке старые вещи, пожилая женщина нашла розовое пятнышко слева под вырезом помятого свадебного платья. И вздохнула. И улыбнулась.

– Ах, что это был за гранат! – только и сказала.