О две души^*, что к небу вознеслись!

И я душой стремлюсь за вами ввысь.

А Ты, от смерти перейдя в нетленье,

Прими, о дева, эту дань хваленья!

Ты ввысь летишь, чтоб мира зреть конец —

И Вечной Славы восприять венец.

Как звезды, что остались под тобой,

Свершают вечно путь свой круговой^*,

Так та душа, что терпит плоти гнет,

Тебе вослед и шага не шагнет.

Ты вдаль уносишься быстрее света,

Но плотский ум узреть не в силах это —

Как ввысь тебя уводит колея

Длиною от Земли до Неба… Чья

Душа, кроме твоей, сегодня вправе

Поведать нам о столь блаженной Славе?

Хоть к этой Славе зависть я питаю,

Но мыслью до нее не долетаю.

И ты, о дух великий, вслед за ней

Идешь путем^*, что всех путей длинней, —

Никто в такую даль еще не шел

(И, если б не был плоти груз тяжел,

Ты б тело взял с собой). – О дерзновенье

Полета! В муках ты утратил зренье

Земное – и обрел небесный взор,

Чтоб видеть путь, лишенный всех опор.

Ты о Ее пути вещаешь нам,

Но в то же время странствуешь и сам,

Летя от тела мертвого вселенной —

В Мир Горний, к жизни чистой и нетленной.

Нет, никого досель хвалений сила

В такую высь еще не возносила.

Ты ж все усердней славишь: каждый год

Ты вслед за Ней свершаешь свой полет.

Так пой же вновь, чтоб пение могло

Творцу украсить лаврами чело!

Главой вознесшись в облачную высь,

Пусть Муза никогда не смотрит вниз.

И если душам в небесах известны

Дела людей, земные наши песни,

То мы им радость чистую несем,

Хваля Того, Кто сотворил их сонм!

Да, вечен мир! И в том всего сильней

Меня уверил год разлуки с Ней —

С тем Солнцем, что и Землю озарило,

И Солнце в Небе светом одарило.

Кощунство думать, что оно затмилось

Навек: о нет – на время закатилось.

Но, как корабль, чей парус бурей порван,

Плывет бессильно, ветру став покорным;

Иль как поверженный на плахе, чья

Уж кровь на землю хлещет в два ручья, —

Один из головы, другой из тела, —

И чья душа уж в вечность отлетела, —

Внезапно признак жизни подает:

Моргают веки, дергается рот,

Трепещут руки, шевелятся ноги,

Как будто душу он зовет в тревоге;

Но всех движений сих ужасный вид —

Как лед, что перед таяньем хрустит;

Иль как под ветром арфа днем ненастным

Звучит напевом тихим и несчастным, —

Так мир, Ее утратив, пал, зачах

И омертвел во всех своих частях.

До сотворенья Солнца – были дни^*,

Хоть Солнца и не видели они, —

Так и теперь, хоть Солнце закатилось,

Чередованье лет не прекратилось.

Потоп Всемирный вновь настал: все смыто,

Мир в Лету впал, все лучшее забыто,

Зане забыт исток всего – Она.

Лишь я, – хотя и злобствует волна, —

Желаю жизни, жду ее продленья

И жажду славы – ради прославленья

Тебя, бессмертная. Ты, в смене дней,

Не стала матерью, – зато, с моей

Сливаясь музой, Ты – отец. Ты – тот,

Кому она рождает каждый год

По гимну. Мудрый может подражать

Сим песням – то есть внуков вам рождать.

Итак, мир – мумия. Он не воскрес,

Распада неостановим процесс.

Но, если у покойного есть дети,

Он сам еще отчасти жив на свете.

Так в этих гимнах будет жив твой род —

Пока Бог новый гимн не воспоет!..^*

Душа! Исполнись жаждой величайшей —

И жди Его Пришествия, из чаши

Господней эту жажду утоляя^*

И свой недуг отчасти исцеляя.

И, как бы долго время ни текло,

Считай, что все уже давно прошло.

Не спрашивай – что, почему, когда:

Избавься от напрасного труда!

Ведь поиск правды весь твой век займет, —

Не стоит этот мир таких хлопот.

Мир – только труп, не более того,

А ты, как червь, вгрызаешься в него.

О червь^*, кто утвердил тебя в надежде,

Что лучше станет этот мир, чем прежде, —

Не черви ль те, что веруют всецело —

Мол, мертвое еще воскреснет тело?

О мире сем и вспоминать некстати,

Как об истертом прошлогоднем платье.

Кто мир забыл и вспомнить не желает —

Тот Памятью отличной обладает.

Воззри же ввысь: там Та вовек нетленна,

Чья Память не печальна, но блаженна,

Та, для кого сей мир был только сценой;

И созерцали жители вселенной,

Ее дела: ведь в них всегда был некий

Сокрытый признак Золотого Века;

Та, что пристрастий к миру не являла,

Но, как душа, все в мире оживляла;

Та, что ни в ком не видела изъяна,

Но всем добро дарила постоянно,

Благие мысли мерила делами,

Из добрых дел рождала веры пламя;

Та, вкруг кого всегда был райский сад,

Как двор вкруг принца; та, чей звездный взгляд

И Севером, и Югом управлял,

Над Полюсами власть свою являл, —

Она, она ушла! Об этом зная,

Пойми, что мир – мозаика цветная,

Усилий мысли недостоин он:

Пусть будет вовсе мыслью обойден.

Представь себе, душа, что Смерть – швейцар,

Чьей свечки огонек едва мерцал

Сперва вдали, твое привлекши зренье,

Но свет растет, все ближе озаренье, —

Так Небо близится перед кончиной.

Представь: тебе дыханье отягчили,

Но ты минут не ведала блаженней,

Чем в этом забытьи, в изнеможеньи.

Представь, что на одре тебе лежать

Все легче: нужно узел развязать,

Чтоб, как бесценный слиток, вынуть душу…

Представь: хоть лютый жар палит и сушит,

Но в этом – плотских похотей вина,

Ведь злоба их была в тебе сильна.

Представь: звонят в преддверье похорон^*. —

Ты в храм входила под церковный звон,

Но в этот день – взойдешь на небеса…

Представь: ты слышишь бесов голоса,

Ростовщики – они недаром здесь:

Тем – похоть возврати, а этим – спесь.

Пороки были в долг тебе даны,

Верь – кровь Христа очистит от вины…

Сошлись друзья и плачут все навзрыд:

От них твой путь таинственный сокрыт.

Представь: тебе уже глаза закрыли,

Что часто заблуждались и грешили,

Но тот, кто взгляда мертвых глаз боится, —

Ужель от Бога думает укрыться?

Вот саваном тебя уже одели —

И ты чиста, твои одежды белы!^*

Сколь низко пала плоть – она гниет…

Представь же, сколь высок души полет!

Представь, что ты – король, чье государство

Червь понуждает гнить и распадаться,

Но над тобой псалом произнесен,

Чтоб в ночь Люции сладок был твой сон…^*

Пусть эта мысль, душа, бодрит тебя;

А если ты сонлива и слаба,

То вспомни Ту, чьей бодрости и силы

И на троих с избытком бы хватило,

Чью суть никто не смог ни разгадать,

Ни на портрете верно передать.

Однако же, как в благовонной масти

Равны все составляющие части,

И если предпочтенье дать одной,

То аромат получится иной;

Как плоскости – из линий состоят,

А линии – из точек, но навряд

Сумеет кто-то их разъединить

И разницу меж ними прояснить;

Так Элементы сочетались в Ней:

Не разгадать, какой из них – главней…

В Ней – чей состав, чью немощную плоть

Недуг сумел столь быстро побороть,

Но не Ее саму!.. Чей дух несмело

Мечтал – как будет обитать вне тела;

Кого узрев, мы сознавали вдруг,

Сколь неустойчив куб^*, ущербен круг^* —

В сравненье с Ней; кто, словно цепь златая^*,

Надежды всех живущих сочетая,

Была безукоризненно ровна,

Являя прочность каждого звена; —

Она болезни злой на растерзанье

Кровь отдала и тело, и дыханье,

Чтоб знали мы: пусть праведник трудом

И верой заслужил Небесный Дом;

Пусть Небо для него отверсто было,

Поскольку Небеса берутся силой^*;

Пусть он вполне упрочил с Небом связь,

Во имя Неба на Земле трудясь; —

При всех его трудах, страданьях, вере —

Лишь Смерть ему откроет в Небо двери!..

Теперь, душа, помысли, сделай милость,

В каком ты жалком теле поселилась:

Ведь без тебя и жить бы не сумели

Другие две души в бессильном теле, —

Растительная с Чувственной. Не станешь

Ты отрицать, что за собой их тянешь!

Представь, сколь ты беспомощной была,

Коль плоть – ничтожной глины ком – смогла

Тебе подсыпать яду! Как легко

Плоть – скисшее, дрянное молоко^*,

Отродье жалкое, щенок негодный —

С тобою делит Грех свой Первородный!

Как мучится глупец-анахорет,

Отшельник, что в теченье долгих лет

Сидит, заросший грязью, в темной келье, —

Так с первых дней душа страдает в теле —

Своей тюрьме, где ей сперва не лень

Пить молоко да плакать целый день.

Представь, что тело, выросши, похоже

На шаткий дом, чей кров – два ярда кожи:

То хворью изнутри захвачен он,

То старостью снаружи осажден.

Но ты представь, что смерть, едва вошла, —

И волю, и простор тебе дала,

Что скорлупа ореха вдруг распалась,

И лишь ядро свободное осталось,

Разбилась раковина – и тотчас

Ты заново как будто родилась.

Да, та душа, что медленно, несмело

В день проходила, с позволенья тела,

Миль двадцать или тридцать здесь, внизу, —

Теперь до Неба вышнего стезю

Минует вмиг^*; она не одарит

Вниманьем ни один метеорит;

В полете не почувствует она,

Насколько толща воздуха мощна;

И даже Сферу Огненную встретив,

Она ее минует, не заметив;

Ей все равно, безжизненна Луна

Иль некими людьми населена;

Восходит ли Венера в облаченье

То Утренней Звезды, а то – Вечерней;

Меркурий Аргусу глаза отвел,

Но над душой он власти не обрел:

Она всезряща, и сквозь Солнца тело, —

Смотри, – уже мгновенно пролетела. —

Без стражи входит к Марсу во дворец,

И ни Юпитер, ни его отец

Ей не помеха. Чувствует она:

Дорога ввысь уже одолена!

Как звезды, кои в небе встретит взгляд,

Единой нитью, словно бусин ряд,

Пронизаны, и для души та нить

Все сферы может вмиг соединить;

Как позвоночник, проходя сквозь спину,

Связует наши кости воедино, —

Так Свод и Дол связует восхожденьем

Душа, что Третьим взыскана рожденьем

(Творенье – первое, а Благодать —

Второе даровали ей^*). И глядь —

Она на небе! Так при свечке мы

Вдруг видим краски после долгой тьмы…

Душа! И ты готовиться должна

К такому странствию… Представь – Она,

Чье тело вовсе не было темницей, —

В таком душа мечтает поселиться, —

Она, чьи дивные черты едва ли

Другие лица даже отражали,

И то – поскольку подражать ей смели, —

Она сама, в чьем несравненном теле

(Когда б сей мир сравниться с Нею мог) —

Весь в злате – Запад, в пряностях – Восток,

Все лучшее, что есть в любых краях —

В Европе, в Африке, на всех морях;

Нет, в ней самой сокровищ много боле,

Весь мир владеет лишь двадцатой долей

Ее богатств, которых, может статься,

Хватило бы еще миров на двадцать…

Коль Ангелы-хранители даны

Всем: их имеют города, чины,

И праздники, и разные занятья,

И все на свете люди без изъятья, —

То в этом теле у любого члена

Был свой особый Ангел, несомненно;

Ее душа – как золото была,

А тело – как электр^*; она могла

Без слов, через румянец или взгляд,

Являть и чувств, и мыслей целый ряд;

Так было ясно все, о чем хотела

Она сказать, что мнилось – мыслит тело, —

Она, она ушла, ее уж нет!..

Мы ж, как улитки, оставляем след

На почве – на полу своей тюрьмы,

Где сами в тюрьмах-раковинах мы.

Но разве ж мы сменить жилище в силах,

Когда, заключены в живых могилах,

Так ничего понять и не успели:

Что знаешь ты, душа, в сем жалком теле?

Ты и поныне не разобралась —

Как ты умрешь и как ты родилась,

Забыла, как свершила свой приход,

Не помнишь, как испила яд грехов,

Ты лишена о Смерти знаний точных,

Не знаешь, в чем Бессмертия источник,

В своих границах тесных – ты несчастна:

Себя не зная, трудишься напрасно

Над тайной тел. В течение веков

Все думали, что тел состав таков:

Эфир с огнем, земля с водой – стихии…

Теперь в них части видятся иные^*,

Притом одним – так кажется, другим —

Иначе, а вопрос неразрешим…

Ты знаешь ли, как, образуя грот,

Ложатся камни, чтоб не рухнул свод?

Ты знаешь ли, как сердце очищает^*

Кровь, как ее в желудочки вмещает?

А знаешь ты, что легким делать надо,

Чтоб выдыхать ты мог продукт распада?

Превыше разуменья твоего —

Как ткани всасывают вещество…

А споры о ногтях, о волосах!^*

Вникая в них, ты попадешь впросак.

Скажи – ну, как могу познать себя я,

Вещей столь близких и простых не зная?

Есть сотни мнений (уж не говоря

О сложном) – о строеньи муравья!

И если кто-то холод, жар терпел

И над азами жалкими корпел

Вещей столь маловажных, – как же ты

Познаешь вещи, кои непросты:

Мощь Цезаря иль мудрость Цицерона?

Кто сделал красной – кровь, траву – зеленой?

Постичь все это люди не сумели.

Что можешь ты, душа, в тщедушном теле?

Когда ж гордыню ты с себя стряхнешь,

И вымысла мечту, и страсти ложь?

Ты смотришь сквозь очки и мнишь, что важно —

Ничтожное… Но поднимись на башню —

И вмиг поймешь: ты ложью увлеклась,

На мир глядела сквозь решетки глаз,

Сквозь лабиринты слушала ушные,

Дороги избирала окружные…

Но в небесах познания канал

Иной: помыслил – и тотчас познал…

Лишь в горней школе ты сумеешь стать

И впрямь ученой, мудрой – Ей под стать,

Ей, чей необычайный ум постиг

Без обученья сущность многих книг;

Ей, совершившей столько добрых дел,

Что ныне всякий, кто б ни захотел

Творить добро, поймет в одно мгновенье,

Что он замыслил только повторенье

Того, что было Ею уж давно

Задумано или совершено;

Ей, что такого совершенства здесь

Смогла достичь в познании небес,

Что ранее, чем жителем их стала,

Она уже, как книгу, их читала;

Но и на этом не остановилась

(Хотя такое знанье бы явилось

Несносным грузом для иных): ушла —

И совершенство в небе обрела,

В нем нашей лучшей Книгой став. И вот

Вслед за собой и нас теперь зовет…

Не прерывай же своего экстаза,

Моя душа! Не обернись ни разу

Назад, чтоб снова думать о земном!

Помысли – с кем же в мире ты ином

Общаться станешь? Что там делать надо,

Чтоб не вкусить самой чужого яда,

Другим же – своего испить не дать?

Ты молча ль восприимешь благодать

Учителей великих – или все же

Им возразишь, призвавши Слово Божье

В свидетели?.. Обдумать все пора!

И нет ли там подобия Двора,

Где, как бы ни был жалок клеветник,

Но много зла несет его язык?

Хоть яд повсюду силу проявляет,

Но иногда особенно влияет

На волосы и ногти^*, например;

А грех – опасен лишь для низших сфер.

Ввысь, о душа! Там обновленным слухом^*

Должна ты внять поющим стройно духам.

Ввысь! Там звучит немолчная хвала

Той, что, оставшись Девой, – родила^*,

Единственной из женщин, что невинна

И до, и после порожденья Сына;

Ввысь – к Праотцам, что Сына дольше ждали,

Чем с Ним на небе души услаждали;

К святым Пророкам, зрящим вновь и снова,

Как на Земле сбывается их слово;

К Апостолам, что Сыну-Солнцу вслед

Пошли путем блистательных побед;

К Угодникам, чья кровь лилась святая,

Апостольскую ниву орошая;

Ввысь – к Девам, что боялись изменить

Святому Духу и соединить

Со смертным мужем – свой телесный Храм;

Ввысь, ввысь! Ведь там, средь этих Воинств, там —

Она, что новый, небывалый Сан

В своем лице явила небесам,

Ибо Она, и будучи одна,

В себе самой – как целая страна:

Она над чувством разум воцарила,

Врага на поле брани покорила, —

И мир настал. И после битвы той

Невинность лобызалась с Красотой.

И суд ее возвышен был и прав,

Мятеж гордыни – смертью покарав.

Всем сострадая, каждого любя,

Она прощала всех, кроме себя,

И воплощеньем скромности слыла,

Нас вдохновив на добрые дела.

Над этим сердцем слуги сатаны

Малейшей власти были лишены.

Все совершенства, слившись в ней одной,

Ее особой сделали Страной,

А Вера – Церковью^*; а вместе эти

Две силы – сутью всех вещей на свете.

Она, Она, хранившая во взгляде

От зла всемирного противоядье, —

Она теперь из мира прочь ушла

И чрез кончину небо обрела;

А кто ее примером не влеком,

Лишь с мимолетной радостью знаком;

Но ты, душа, стремись к непреходящей:

От радости случайной – к настоящей!

Здесь искус мы должны перенести,

Чтоб в небесах блаженство обрести.

Скажи: как радости не быть мгновенной

Здесь, на Земле? Как от причины тленной

Ждать вечных следствий?.. Скажем, ты влюблен

В красавицу. Но красоты закон —

Изменчивость… О бедные созданья —

Ты и она! О призрак обладанья!

Ведь с каждым днем меняетесь вы с ней,

Изъяны Время делает видней,

И хоть река все то же носит имя,

Но завтра воды станут в ней иными.

Ее лицо и твой влюбленный взгляд —

Уже не те; не столь сегодня свят

Обет любви, намедни с жаром данный:

Ты сам меняешься, непостоянный,

Ты можешь славу предпочесть любви…

Один лишь Бог создания Свои —

Нас – по любви безмерной сотворил

И лучезарной славой одарил,

Лишь для того явив нам эту милость,

Чтоб к совершенству сами мы стремились.

Кто ниже нас по рангу, те нас чтят

(А принцы, если нас почтить хотят,

Другим предоставляют это право);

Итак, от посторонних наша слава

Зависит: то растет, то убывает…

Увы, здесь радость прочной не бывает.

А если б человек своим умом

Мог радость в этом обретать иль в том,

Мы б всех других за глупость поносили,

И лишь себя за ум превозносили.

Как тех, кто башню Вавилона строил,

Один вопрос все время беспокоил:

Мол, на Земле всего ужасно мало,

Не хватит места и материала,

Да и к тому ж не выдержит фундамент, —

Так и теперь подобным делом занят

И те же мысли развивает тот,

Кто прочной радости от мира ждет…

Как встарь из кар Господних и даров

Язычник разных создавал богов^*

(Ведь были боги хлеба и вина,

И хворь была богиней, и война);

И, разменяв на горстку меди свой

Бесценный, полновесный золотой,

Он забывал Единственного Бога,

Которому обязан был премного, —

Так и у нас все радости – не те:

Нет счастья в постоянной суете.

Воспрянь, душа, взор к небу поднимая:

Пройдя сквозь центр окружности, прямая

Два раза круговой ее черты

Коснется. – Так же в будущем и ты

Свои мечты осуществишь вдвойне

На небесах. Предайся же вполне

Познанью Господа: Он для ума —

И Мыслимый Объект, и Мысль сама.

В Нем радость обретается всегда,

Не зная ни убытка, ни вреда.

Познанье Бога стольких благ полно,

Что изумляет Ангелов оно —

Тех, с кем теперь и слита, и едина

Она, чью мы справляем Годовщину,

Она, чья радость истинной была

И кончиться со смертью не могла;

Она, что Бога всюду узнавала,

Ему внимала и к Нему взывала,

И Образ Бога восставал пред Ней

Из крон деревьев, из холмов камней;

И в Ней самой, преуспевавшей в вере,

Был Образ тот воссоздан в полной мере,

И были из души удалены

Последствия Адамовой вины.

Она всечасно Бога призывала,

Ее десница Божья покрывала,

И с Богом обручил Ее наш мир^*,

А в небесах готов Ей брачный пир.

Она, чей вечер – полдня был светлей,

Чей сон – молитв церковных был святей,

Она, что всем вокруг дарила милость,

Но к милосердью вышнему стремилась, —

Она его на небе обрела

За то, что в мир гармонию внесла,

Согласье – меж Землей и Небесами.

Теперь мы радость истинную сами

(Насколько можем) обретаем в Ней,

Хоть радости небесные – сильней,

Даже кратчайшие; но сколь ничтожны

Те, краткие, что на Земле возможны!..

Клеврет от принца с тем приемлет власть,

Чтоб от него в зависимость попасть;

Коль врач об исцелении твоем

Молчит, – смотри: внезапных сил подъем

Разбередит в груди твоей нарыв,

И тот задушит, к горлу подступив,

Тебя, обретшего, казалось, силу…

Случайное – всегда случайным было,

И есть ли тот, кому оно в угоду

Свою изменит зыбкую природу?

Любой случайной радости приход

Гласит одно: вот-вот она уйдет.

Но в небе наслажденье не растает:

Там временное – вечность обретает,

Лишь там душа блаженства не теряет,

Поскольку никогда не умирает,

А только ждет Великого Предела —

Конца Веков и воскресенья тела.

В тот день величьем люди превзойдут

Всех духов – и вовеки не падут,

Как пали Ангелы; и к совершенству

Направят путь, как к высшему блаженству.

Но ныне так ликует лишь Она,

В чьем сердце добродетель столь сильна,

Что похвала любая – Ей в обиду

(Ведь в Высшем Мире все – иного вида);

Она, что из прекраснейшего тела

Ушла на небо, словно захотела

Еще светлей украсить облик свой…

Ведь плоть была ее второй душой, —

Так в древнем свитке с двух сторон на коже

Начертаны для нас реченья Божьи.

Ее ж рукой был на Земле очерчен

Круг совершенства, что велик и вечен,

И с нею вместе Круг блаженный тот

На небе пребывет – и растет.

Но здесь, где лицемерье ложной веры

Плодит святых угодников без меры, —

Ни свод небесный с ними не знаком,

Ни Церковь древняя. – Где лишь закон

Поэзии не вызывает гнева^*

У Веры, – я к Тебе взываю, дева!

Когда б других святых я почитал,

Французом бы в глазах твоих я стал,

И Ты, как дань мою за Год Второй,

Не приняла бы этот Золотой,

Когда бы не было на нем Портрета

Того, Кто повелел, чтоб Ты воспета

Была, и чтоб могли потомки брать

С Тебя пример – как жить и умирать,

И был весь мир о том оповещен…

Так пусть же знают все, что Автор – Он,

Посланье – Ты, а я – лишь Трубный Глас^*,

Сзывающий народ в урочный час!