Представь: мир – мертв. Его мы расчленять

Начнем, чтоб анатомию понять.

Как лицемер-наследник, юный мот,

Отцовский гроб слезами обольет, —

Так нам пристало в траур облачиться,

И пусть наш плач окупится сторицей.

Но как же весть о смерти примет слух,

Коль наша Муза здравствует, чей дух

Велит, чтоб снова к жизни мир восстал, —

Пусть столь же хрупкий, смертный, как и встарь?

И в мире сем Ты, лучшая из дев,

Явила бездну мудрости, сумев

Свою судьбу печальную связать

С тем духом, что мечтает рассказать

Все о Тебе – грядущим поколеньям,

Дабы они взирали с изумленьем

На схватку – от начала до конца —

Искусства кисти с красотой лица.

Ведь столь прекрасна Ты и столь добра,

Что неподвластна мастерству пера:

Кто воспоет тебя – тому хвала.

При жизни Ты окружена была

Толпой льстецов. От их пчелиных жал

Тебя румянец робкий не спасал.

Лишь смерть стирает клевету и лесть —

И виден человек, каков он есть.

Как сын Египта встарь был озабочен

Тем, чтоб не дом, а гроб его стал прочен:

Ведь гроб – гранит, а дом – всего лишь глина, —

Так после смерти нами Ты хвалима.

Лишь Ты повинна в торжестве своем,

Тебе – твое по праву воздаем.

Здесь красота была Тебе наградой,

А там – добром свершенным дух свой радуй,

И та хвала, что мы Тебе поем,

Пусть повествует о Творце твоем:

Как песнь Ему, на небе со святыми

Твоя душа да славит Божье имя.

Тебя ж – лишь Ангел воспоет: твой вид

Его на гимн прекрасный вдохновит.

Как в детстве видно, кем дитя растет,

Так Ты – любовью первой – тех высот

Достигла сразу, где теперь звучат

Напевы – вне времен и вне утрат —

Души твоей, оплаканной родными…

Напрасный плач! Твое пребудет имя

И в наших песнях: в них навеки твой

Остался лад и музыкальный строй.

Когда Ее высокая душа,

Стяжав венец, на небеса взошла

(Ведь кто душою наделен? – Лишь тот,

Кто благородно мыслит и живет^*,

А если низкому душа дана, —

То не ему принадлежит она!), —

Когда земной извилистой тропой

Взошла Царица в вышний свой покой,

Воздав хвалу Святым за попеченье,

И стала нотой в их согласном пенье, —

В тот миг наш мир сотрясся и зачах:

Он окровавлен, плач – в его очах^*,

Его готов покинуть жизни дух…

И миру предстоит одно из двух:

Утратить жизнь – иль снова обрести.

(Но к Ней теперь иного нет пути,

Чем доброта: чтоб вновь Ее узреть,

Нам всем, живущим, надо подобреть.)

Мир лихорадит^*: по нему – волной —

То скорбь, то радость, то мороз, то зной.

Ты болен, мир. Как прочие больные,

Едва минует приступ малярии,

Ты полагаешь, будто исцелен, —

Но в летаргический впадаешь сон.

Ты так печален, разлучившись с Ней,

Как будто нет ни солнца, ни людей,

Ты так с Ее уходом исстрадался,

Что пал без чувств и с памятью расстался.

Хоть страшен был твой громкий плач по Ней,

Но то, что ты умолк, – еще страшней.

Да, словно сути собственной лишен,

Ты Ею стал – и вместе с Ней ушел.

И, как младенец у купели ждет,

Доколе крестный-принц в собор войдет, —

Так ждешь и ты среди холодных плит,

Покинут, брошен, Ею позабыт.

Всё – имя, смысл и контуры свои^* —

Обретший в Ней, ты ныне – в забытьи.

Хоть месяцы прошли со дня потери

(Часы застыли, времени не меря), —

Никто достойным образом не смог

Сказать о Ней за этот долгий срок.

Как будто, не оставив завещанья,

Уже лежит правитель без сознанья,

И знать скрывает, жив иль умер он,

Пока наследник не провозглашен, —

Так мы теперь. Впридачу к прочим бедам

Закон неясен, прецедент неведом:

Цемент, что воедино все скреплял,

Распался в прах и силу потерял.

Кощунство – повторять: «Она мертва!»,

Печать бессилья – жалкие слова.

Молчанье воцаряется в ответ:

Ушла душа, и сил для плача нет.

О мир, ты болен, близок твой конец,

Помочь нельзя, и ты уже – мертвец:

Не удержав Ее, не исцелив,

Расставшись с Нею, – ты и сам не жив.

Ты не воскреснешь. Лучше поскорей

Займемся анатомией твоей.

Сама Ее кончина – знак того,

Что в теле мира лучшее – мертво

Иль смертно… Только пусть не говорят,

Что он с собой покончил: в том навряд

Сумеет кто-то обличить его, —

В живых ведь не осталось никого…

Нет, все же что-то в мире сохранилось:

Хотя Она (чья смерть распространилась

На целый мир) сокрылась, – но в ночи

Ее душа чуть видные лучи

Добра и милосердья свыше льет

На тех, кто должное Ей воздает

На этом свете; хоть Ее и нет, —

Но памяти мерцает полусвет…

Покинув старый мир, Она вольна

Мир новый созидать^*; его Она,

Собрав живущих добрые дела,

Из доброты почти уж создала…

А впрочем, верно это или нет?

Ведь в новизне таится новый вред

(Выходит так, словно Ее труды

Вновь насаждают райские сады,

Что от греха и зла чисты вполне,

Покуда Змей в них не вползет извне).

Как бури сокрушат утеса твердость,

Так мощь богатыря – подточит гордость:

Чтоб новый не был горем омрачен, —

Изъяны мира прежнего учтем;

Кто знает цену вещи – только тот

С умом отвергнет или изберет…

«Здоровья в мире нет, – врачи твердят. —

Ты не смертельно болен? Будь же рад!»

Но есть ли тяжелей недуг, чем знать,

Что исцеленья нечего и ждать?

Мы все больны с рожденья; матерей

Мы слышим плач – мол, дети все быстрей

Рождаются, и буйный их приход —

Зловещий признак будущих невзгод…^*

О, что за хитрый умысел такой,

Чтобы созданье Божье – род людской —

Сгубить! Ведь в помощь женщина была

Дана Адаму, – но лишь отняла

Все силы… Хоть жена на благо вроде

Нам создана, недуг – в ее природе!^*

Тот, первый, брак – он всех нас свел в могилу,

Одним движеньем – Ева всех убила,

И женщины, с тех пор и посейчас,

Поодиночке убивают нас;

Мы ж, в слепоте, туда, где смерть нас ждет,

Идем, желая свой продолжить род…

Да люди ль мы? Себя ль причислим к ним?!

Нет, человек был некогда иным:

Он, сын Земли, и Солнце средь высот —

Не знали, кто кого переживет!

И для людей жизнь ворона, вола^*

И даже кедра – краткою была.

В ту пору, если некая звезда

Являлась редко, – мог мудрец всегда

Лет двести-триста с легкостью прождать,

Чтобы ее вторично наблюдать…

При долгом веке – был и рост не мал^*,

И много пищи исполин съедал,

И правила душа гигантским телом,

Как принц своим наследственным уделом:

И мощь души, и рост телесный сам

Подняться помогали к небесам…

О, где ж тот род? И кто б из нас прожил

Хоть втрое меньше, чем Мафусаил?

Наш краток век, и знать нам не дано,

Идет ли Время иль стоит оно?

Лишь наши деды помнят про «вчера»,

До «завтра» – доживет лишь детвора.

Столь краток срок, что за троих пахать^*

Выходит пахарь: где ж тут отдыхать?..

Не только век наш столь недолгим стал,

Но человек теперь и ростом мал:

Ведь если бы в лесу утратил путь

Наш предок или в море стал тонуть, —

Держу пари: не стали б слон иль кит

Сражаться с ним. Его гигантский вид

Смутил бы их. А нынче эльф и гном —

И те уже не чуют силы в нем.

В сравненье с предком мы малы и вялы,

И даже тень у нас короче стала^*.

Одна лишь смерть немножко нас растит:

Чуть вытянет – и в глину превратит…

Что ж – длинный текст вписался в малый свиток?

Смогли ль мы обменять на злата слиток —

Воз серебра? Иль предков добрый нрав

В столь малый кубок влили – расплескав?

Мы ростом – ниже. Но гораздо хуже,

Что даже ум у нас – намного уже:

Упадок не одних коснулся тел,

И вместе с ростом – разум оскудел.

Из ничего мы созданы Всевышним, —

И, словно бытие сочтя излишним,

Одну лишь цель мы в жизни обрели:

Уйти в ничто, откуда и пришли.

Всё новые нас хвори постигают^*,

Врачи же нам всё меньше помогают.

Наш предок только Бога был пониже:

Красой и Мощью правил он; они же

Над прочей тварью сохраняли власть —

И ничему не позволяли пасть,

Мир пестуя, следя за каждым шагом

И человека наделяя благом.

Да, сын Адама, к коему сам Бог

Сходил, чтоб тот достать до неба мог, —

Владел всем миром!.. Ну, а нынче – как

Унижен он! Он днесь – ничто, пустяк.

Он был велик – и вот ни с чем остался,

Но все ж доселе чем-то он казался,

Когда ж Она, – о плач, о тяжкий стон! —

От нас ушла, – лишился сердца он…

Античность, грезя об Ее приходе,

Невинность представляла в женском роде;

И, совершенств невиданных полна,

Во избежанье зависти Она

На свет явилась женщиной. Но яд,

Что Еву встарь испортил^*, – был изъят

Из сердца Той, чье пребывает имя

Примером Веры – лучшей из алхимий…

И вот – Она мертва! Помыслив так,

Пойми, что человек – ничто, пустяк,

И нашу «Анатомию» тверди…

Чем живо тело, коль в его груди

Остыло сердце?.. Обрети же Веру,

Небесной пищей насыщайся в меру

И Горним Человеком стань скорей,

Иначе ты – презренный муравей…

Не мы одни познали увяданье, —

Нет, им охвачено все мирозданье:

Бог, завершив творенье, отдыхал, —

А мир уже тогда в расстройство впал!

Ведь первыми пасть Ангелы успели:

При этом выпал мир из колыбели

И повредился в разуме, и свой

Обезобразил, обессмыслил строй.

Подпав проклятью, Первый Человек

Зверей и травы в ту же скорбь поверг^*.

Итак, с рожденья мир окутан скверной:

День Первый начался со тьмы вечерней,

А лето и весна на нашем свете —

Слабы, как перезрелой дамы дети…

Все новые философы^* – в сомненье:

Эфир отвергли – нет воспламененья^*,

Исчезло Солнце, и Земля пропала^*,

А как найти их – знания не стало.

Все признают, что мир наш – на исходе,

Коль ищут меж планет, в небесном своде —

Познаний новых…^* Но едва свершится

Открытье, – всё на атомы крошится^*.

Всё – из частиц, а целого – не стало,

Лукавство меж людьми возобладало,

Распались связи^*, преданы забвенью

Отец и Сын, Власть и Повиновенье.

И каждый думает: «Я – Феникс-птица», —

От всех других желая отвратиться:

Вот признаки теперешних времен!..

Она ж, кем был весь мир объединен,

Она – всего живущего магнит,

Вселенной придававший стройный вид;

Она, кого Природа призвала

(Поняв, что плохи у людей дела,

Что в море мира каждый с курса сбился, —

И новый компас миру в Ней явился), —

Всех слепков Красоты оригинал, —

Она, чей взор Судьбою управлял,

Она, чей взгляд в одно мгновенье мог

Вест-Индию прельстить и весь Восток;

Она, в чьем восхитительном дыханье —

Всех дальних островов благоуханье,

Та, для кого богатства всех колоний —

Лишь самоцвет в блистательной короне;

Та, пред которой должен мир склониться,

Как пригород пред славною Столицей, —

Она, Она мертва… Узнав о том,

Пойми, что этот мир – увечен, хром!

Знай, нашу «Анатомию» читая:

Он болен весь – от края и до края.

В нем гибнет всё – не что-нибудь одно:

Ты видишь – сердце в нем поражено,

А это значит, что вселенной тело

Болезнью завоевано всецело.

Так берегись, чтоб самому под власть

Всеобщего недуга не подпасть.

Чистейшие из душ во все века

Твердили: рана мира глубока,

И соразмерность в нем уже не та:

Пропала, исказилась красота.

Казалось бы – уж небо так блаженно,

В движеньях гармонично, совершенно;

Но нам светил разнообразный ход^*

Из века в век загадки задает.

Небесных сфер неодинаков вид,

Так много в них скрещений и орбит,

Что в высях диспропорция видна:

Там – сорок восемь сфер, а не одна,

Там звезды умирают^* и плодятся,

Те скроются, а эти народятся, —

Словно воюет кто-то в небесах:

Построит крепость – и низвергнет в прах…

Свободно ль Солнце? – Нет, но Зодиак

Есть страж его, и каждый звездный знак

За ним следит: то Рак и Козерог

Ему грозят и гонят на Восток,

То путь его не прям на Полюсах. —

Так, круга ровного не описав,

Оно свой бег от нормы отклоняет

И место восхождения меняет.

А то с дороги и совсем свернет,

Чуть мимо точки Змея проскользнет^*, —

И вот, в неверном утомясь круженье,

Готово наземь пасть в изнеможенье.

Напрасно в небе хвалится звезда^*,

Что, мол, по кругу движется всегда:

Вверх-вниз она петляет, как ни странно.

А Параллели и Меридианы —

Лишь сеть, что человек на небосклон

Набросил, крикнув: «Мой отныне он!»

Лентяи – ввысь мы сами не восходим,

А небеса к себе на Землю сводим^*,

Их человек пришпорил и взнуздал:

Но каждая ль покорна нам звезда?

Да и Земля – воистину ль кругла?

Не выдается ль Тенериф-скала

Настолько, что могла б в ночи Луну

Разбить на части и пустить ко дну?

А море – не такой ли глубины,

Что два кита, столкнувшись в нем, должны

Мучительно тонуть в теченье дня —

И умереть на полпути до дна?

Ведь мы порой так долго тащим лот,

Как будто им зацеплен Антипод.

И если там, внизу, простерся Ад

(Коль нам и вправду муки не грозят

Совсем другие, чем толпой вопящей

Быть загнанными в этот сруб горящий), —

То, значит, в бездне – то овраг, то холм…

Что ж говорить о совершенстве форм?

Так согласимся с правдой несомненной:

Искажены пропорции вселенной,

Ее Опоры – Кара и Награда —

Искривлены… Каких свидетельств надо

Еще, зачем нам лишние слова?

Мать красоты – Гармония – мертва

С тех пор, как правит Горе: ведь оно

Само границ и меры лишено!..

Источник соразмерности – Она,

В которой Красота воплощена,

А Красота, как учит нас мудрец,

Есть наших душ Причина и Творец;

А значит, сей мудрец провидеть мог,

Что в Ней, прекрасной, – наших душ исток,

Она им и велит в тела вселяться:

Так формы всех вещей – к очам стремятся^*.

И коль схоласты правы, что Ковчег

Был по пропорциям, как человек^*, —

То в Ней одной находим до сих пор мы

Прообраз их величественной формы.

Она и душу с плотью совместила,

И между ними распри прекратила, —

Она! – О, все обличья, рядом с ней,

Одно другого хуже и страшней…

Она, она – мертва! Узнав о том,

Пойми, что мир – чудовищный фантом!

Вот нашей «Анатомии» значенье:

Сей мир не пробуждает в нас влеченья.

К тому же – сами в помраченье мы:

Воистину, сердца, как и умы,

Отравлены у нас, и горький яд

И в чувства наши, и в дела струят.

Вот почему нам чужд любой предмет —

Для нас в нем ни добра, ни смысла нет

(Ну, а людей природа – какова?

Не лучше, чем о ней гласит молва!),

В деяньях человека – ни следа

Добра не сыщешь: сущая беда!..

И Цвет – Гармонии вторая часть —

За Формой вслед готовится пропасть:

Ведь Форма, пусть приятная для глаза,

Без Цвета – словно перстень без алмаза.

Алхимик-турок, чей болезнен вид

И грязен плащ, нам жалобно твердит,

Что в золото, как яд, проникла ртуть^*:

Вот такова и мирозданья суть.

Когда-то Бог, творенье начиная

И, как младенца, Землю пеленая,

Чтоб радостной игрой ее занять,

Велел ей краски всякий день менять, —

И, словно образец такой затеи,

Повесил в небе радугу^* над нею.

Прекраснее, чем Зренье, чувства нет,

Но пищею для Зренья служит Цвет,

А Цвет испорчен: он не тот, что прежде,

Весны и Лета выцвели одежды.

Исчез румянец яркий с наших щек —

И души, вместо них, стыдом облек…

Но нет – надежда бы еще цвела,

Когда б Она – Она не умерла! —

Та, что цвела, когда была живой,

Багрянцем, белизной и синевой,

И в ком все вещи мира, как в раю,

Черпали свежесть и красу свою, —

Она, вместившая все краски мира,

Она, чей лик прозрачнее эфира

(И пламя тяжело в сравненье с ней,

И темен блеск сверкающих камней), —

Она, она мертва!.. Вглядись, пойми —

И этот мир, как призрак, восприми

И нашу «Анатомию» тверди,

Чтоб ужас свил гнездо в твоей груди…

Исчезла Цвета красота: отныне

Усилья надо прилагать Гордыне,

Чтоб красками Пороки позлащать,

Заемными румянами прельщать.

И до того дошел стихий разброд,

Что от Земли замкнулся Небосвод,

И вещество лишилось восприятья:

Отец и Мать бесплодны^* – нет зачатья

Дождя меж туч, и в должный срок с высот

Живящий Ливень больше не идет.

И воздух перестал в конце концов

Высиживать сезоны, как птенцов:

Весна теперь не колыбель – могила.

Всю землю лжеученье полонило,

И Метеоры небосклон плодит:

Значенье их темно, и странен вид.

Волхвы Египта вызвать не могли

Червей, что днесь родятся из земли^*.

Художник нынче хвалится, что он

Творит созвездий новых небосклон,

Как будто бы и впрямь влиянье звезд

Приходит через краски или холст,

Иль мастер судьбоносен, как звезда…

Искусства суть сокрылась навсегда,

Скупится Небо, и Земля тощает,

А разум наш их целей не вмещает.

Когда бы связи Неба и Земли

До полного разлада не дошли, —

Она, о ком звучит наш скорбный глас,

Могла б сильней воздействовать на нас.

Ведь если даже слабые растенья

Нам, высохнув, приносят исцеленье, —

Тем более, почив, живет Она,

Всесильной добродетели полна.

О мир, ты должен песней лебединой

Ее отпеть – и сгинуть в миг единый…

Теряет свойства даже сильный яд,

Когда от гада мертвого он взят, —

Но власть добра, что пребывает в Ней,

Со смертью сделалась еще сильней…

Она, в ком добродетели росток,

Зазеленев, расцвел в свой лучший срок,

Она, чьей волей светлые стремленья

Рождались в душах, всем на удивленье, —

Она все страны тем обогатила,

Что единеньем их озолотила:

При этом даже сами короли

Смирение впервые обрели,

Вельможи подобрели, а народ

Сам отказался от излишних льгот;

Болтать несносно жены перестали,

Монахини воздержаннее стали…

Она б свершила больше славных дел,

Когда б Железный Век не заржавел, —

Но вот, она мертва!.. Об этом зная,

Пойми, что весь наш мир – зола сухая^*:

Вот нашей «Анатомии» урок.

Ни кровью, ни слезами ты б не смог

Мир увлажнить, – нет, это невозможно:

Страданья – жалки, смерть сама – ничтожна.

Но то блаженство, что с теченьем дней

В Ней возрастало, – и теперь при Ней.

Нам не понять при первом рассеченье^*

Всех органов устройство и значенье:

Чтоб связи между ними отыскать,

Труп следует и дальше рассекать;

Но тела всей Вселенной нам едва ли

Хватило б, чтоб исследовать детали.

Кто мнит себя здоровым, вряд ли рад,

Коль об его болезнях говорят.

Прерву же речь. О Лучшая из дев!

Мы, рассказать немногое успев,

Ждем – о Тебе еще заговорят;

Ты ж, строкам сим придав напевный лад,

Прими оброк за этот – Первый – Год:

На убыль воск его свечей идет,

Чтоб каждый год здесь, на Земле, в печали

Мы вновь твое Рожденье отмечали

Второе: ибо Душ в тела вхожденье —

Вершится здесь, другое ж их рожденье —

Есть Смерть. Она одна весьма умело

Выводит Душу, как дитя из тела.

А вы, чьих добродетелей творец —

Она, кто в Ней находит образец, —

Коль скоро вы считаете, что вправе

Лишь проза о Ее поведать славе,

Иль хроника, быть может; но никак

Не должно воспевать Ее в стихах, —

Вы вспомните: Сам Бог, в конце Закона^*

Песнь поместив, велел, чтоб неуклонно

Той Песни Моисей учил народ.

Он знал: когда из памяти уйдет

Закон, когда забудутся Писанья, —

Одна лишь Песнь удержится в сознанье.

Вот почему и я, насколько мог,

Пред Ней исполнил стихотворный долг:

Сей непостижной Смерти вопреки

Я заключил Ее в свои стихи, —

Ее, кого вмещает мрачный гроб,

Я поселил в своей поэме, чтоб,

Как Души – Небо, как тела – могила,

Так доблести – Поэзия хранила!

Нет, не могу поверить, что Она

В сей ящик мраморный заключена,

И что в плену порфира^* и гранита —

Ее глаза, светлее хризолита,

Ее лица и жемчуг, и рубин!..

Две Индии – вместились в гроб один:

Сей дивной плоти каждый дюйм вмещал

Сокровище – ценой в эскуриал!

О, чьих бы рук, чьего ума усилья

Ее бы вновь из мертвых воскресили?

Смогу ль стихами оживить то имя,

Что эти строки сделало живыми?

Нет, эти строки слабы и мертвы,

В них не живет Ее душа, увы!

И все же лишь в стихах Она цветущей

Пребудет – и теперь, и в день грядущий:

Ведь если бы она не умерла, —

То как бы в этих строфах ожила?

Но пусть живет поэма год за годом,

Пока весь мир, пронзен Ее уходом,

Не умер… Вот краса его и лоск:

Его рука – король, советник – мозг,

Священник – сердце, рот – законовед,

Живот – богач, бедняк – спинной хребет,

Солдаты – пальцы, а ступни – купцы,

Что сводят мира дальние концы.

Но тонких духов сонм, что постоянно

Приводит в лад все клавиши органа,

Рожден на свет Ее любовью был:

Она ушла – и мир лишился сил,

И смерти не над кем торжествовать:

Кого еще осталось убивать?

Ну, разве что – убить уже весь мир,

Чтоб больше страх Природу не томил:

Мол, снова часть урвать удастся Смерти…

Нет, миру не грозит ничто, поверьте!..

Мертва ль Она и вправду? В нашей власти

Представить: как разъятые на части

Лежат часы, но мастер, в свой черед,

Их снова воедино соберет^*;

Иль словно в Африке речной поток,

Что Нигером зовется, некий срок

Проводит под землей^*, как под мостом,

Чтоб вновь наружу вырваться потом, —

Так и Она из гроба навсегда

Восстанет, в добродетели тверда…

Но, если Небо этому и радо, —

Нам здесь, теперь, Ее увидеть надо,

Пусть даже дух ее на Небе чтим,

Как Ангел иль Престол, иль Херувим^*.

И, как старик воспоминаньям рад

О том, чем тешил в юности свой взгляд, —

Так голод мира утолишь сейчас

Лишь мыслью, что Она жила меж нас.

Природа! Радуйся, что избежала

Ты смерти от Последнего Пожара:

От этого ревущего костра

В одной лишь Ней – ты всю себя спасла!

Да, в Ней, чье тело столь благоуханно,

Что не нужны ни масти, ни румяна, —

Ведь создала Душа ее сама

Ту плоть – сосуд прозрачный для ума.

Конечно, все хвалу Ей воссылали,

Но все ж Ее лишь лучшие – желали.

И, как Святые в Небе знать хотят,

Кому из них храм новый посвятят;

Иль, если вспыхнет новая комета,

Художники сойдутся для совета:

Как рисовать ее туманный свет?

Но смотрят, – а кометы снова нет, —

Так спорил мир, пока ее не стало,

Верней, Душа быть плотью перестала.

Мгновенно в лампе прогорит бальзам^*,

На миг усладу даровав глазам. —

Так и Она, невинна и бела,

Готовясь к свадьбе, чистой умерла.

Чтоб не вкусить страданий, в мир иной

Она ушла, еще не став женой^*,

И, суеты мирской презрев дела,

Как опиум, кончину приняла^*.

Нет – смерти плоть Ее не поддалась,

А только впала в длительный экстаз.

А кто Ее не знал при жизни, тот

Пусть книгу о Ее судьбе прочтет, —

Как всех была умней, скромней, ясней,

Идя к своей пятнадцатой весне…

И вдруг увидит, следующий лист

Перевернув, что тот и пуст, и чист!

Так что же – приговор Судьбы неверен,

Иль, может быть, из книги лист утерян?

Нет – в этот возраст зрелого ума

Рок ввел Ее, чтобы Она сама

Себе дальнейший жребий избрала:

Она ж свершила выбор – умерла.

Так, кротостью от бедствий спасена,

От будущей судьбы ушла Она.

А кто за Нею в мир приходит следом,

Коль он и впрямь добру всецело предан,

Тот – Ею вдохновляемый посол,

Он цель Ее осуществить пришел.

Пусть с благодарностью о Ней он вспомнит —

И в Книге Судеб чистый лист заполнит,

Поскольку все добро грядущих дней

Источник свой имеет только в Ней.

И пусть ликует весь небесный хор,

Что в нас – Она живет и до сих пор!