Разбранившись с военным министром, атаман Платов решился уехать из армии.

Когда он явился в главный штаб, Ермолов с полковником Кикиным разрабатывали диспозицию для отхода армии по Московской дороге. Алексей Петрович не мог нахвалиться способностями, неутомимой деятельностью, строгими правилами чести нового дежурного генерала. «Прощай, Ставраков, плачевный комендант главной квартиры! — говаривал он теперь про себя. — Ты уже не будешь мучить мозг мой непрерывной работой, а я получу минуты отдохновения и вновь выну из походной сумы Горация и Тацита…»

— Обманут! Всеми обманут! — закричал Платов с порога, выкатывая маленькие, глубоко сидящие подо лбом глазки и напуская строгость на морщинистое загорелое лицо с сивыми бровями. — Что за коловратство ты с военным министром надо мною производишь?

— Ты, Матвей Иванович, — загремел Ермолов в ответ, подымаясь из-за стола, — сам виноват! Дерёшься храбро, но уже не раз замечаем в самовольстве. Постой, да ты, никак, выпил?

— Горчичная… моя любимая… — сразу понизил голос атаман, усаживаясь на лавку.

Несмотря на большую разницу в возрасте (он был старше Ермолова на четверть века) и в звании (ещё в 1809 году его произвели в генералы от кавалерии с награждением Георгием 2-го класса), Платов побаивался Ермолова. Когда Барклай приказал своему начальнику главного штаба сформировать лёгкий отряд, тот назначил командиром Ивана Георгиевича Шевича, с подчинением ему казаков генерала Краснова. Рассерженный Платов написал Ермолову официальную бумагу, в которой спрашивал, давно ли старшего отдают под команду младшего, как, например, Краснова относительно Шевича, и притом в чужие войска? Алексей Петрович ответил официальной же бумагой: «О старшинстве Краснова я знаю не более Вашего, потому что в Вашей канцелярии не доставлен ещё формулярный список этого генерала, недавно к Вам переведённого из Черноморского войска. Я вместе с тем вынужден заключить из слов Наших, что Вы почитаете себя лишь союзником русского государя, но никак не подданным его». Правитель дел атамана предлагал обжаловать эти обидные слова, но Платов сказал ему: «Оставь Ермолова в покое! Ты его не знаешь.

Он в состоянии сделать с нами то, что лишь приведёт наших казаков в сокрушение, а меня в размышление...»

— С горя, с горя выпил, — уже совсем миролюбиво проговорил казачий атаман. — Глаза бы мои не глядели на всех этих немцев и их главного покровителя.

— Ты думаешь, мне легче?! — отрезал Ермолов. — Да дай тебе одного Вольцогена — ты волком завоешь. Тупой аккуратист. Он не Вольцоген, а вольгецоген[3]...

Платов оживился:

— Ты бы прислал мне этого скверного немца-педагога!

Я бы тотчас отправил его в авангардную цепь, откуда бы он, конечно, не выбрался живым! Не вылезаю из огня. Позавчера у селения Рыбки мои донцы шесть раз на сильную кавалерию в атаку ходили!

— А теперь ты атакуешь главный штаб, чтобы покинуть армию? — впился в лицо атамана Ермолов своими серыми проницательными глазами.

— Что делать! — забормотал тот. — Ведь ты же обещал исходатайствовать мне через Барклая графский титул.

А где твои обещания?..

В самом деле, Багратион с Ермоловым сдерживали порывы горячего, выходящего из повиновения атамана надеждой на скорое получение графского достоинства. Платов часто осведомлялся у Алексея Петровича, не привезён ли в числе бумаг указ о возведении его в этот сан. Начальнику главного штаба 1-й армии долго удавалось обманывать Платова, но теперь атаман потерял терпение, видя в этом козни военного министра.

— Да зачем тебе графский титул? — сказал Ермолов, улыбаясь тому, что, и шестидесятилетний, казак по натуре своей был чистое дитя.

— А Федька? — снова наливаясь хмельным гневом, воскликнул Платов. — Мы с ним вместе волам хвосты крутили. Он — «его сиятельство», а я — никто?! А ведь даже войсковым атаманом не был…

Казачий генерал Фёдор Денисов во всю службу Платова оставался у него бельмом на глазу и главным соперником.

— Так ведь уже год, как помер Фёдор Петрович! — укоризненно возразил Ермолов. — Вот, право, чудак! Я клянусь, что никогда бы не принял искусственного сего титула. Если бы меня когда-нибудь подумали обезобразить графским достоинством — это был бы указ о моей отставке!

— Ты барин, ты белая кость, — словно бы трезвея, ответил серьёзно казак. — Ты и без графства всюду свой. А я мужик. Я невежа. Я могу заставить всех этих бар уважать меня лишь тогда, когда они мне понуждены будут говорить: «Что вы хотите, ваше сиятельство?..», «Помилуйте, ваше сиятельство…», «Конечно, ваше сиятельство…».

На короткое время Матвей Иванович Платов уехал в Москву. Когда в армию отправился Кутузов, он вызвал Платова оттуда и в октябре 1812 года доставил отважному атаману графский титул.