Житомирский губернатор давал бал, на который были приглашены не только знатные местные жители, но и шляхта из дальних городков и местечек. Пары шли в котильоне, когда появился Ермолов в сопровождении группы офицеров. Предоставив молодёжи свободу развлечений, он медленно шёл вдоль залы, ища среди танцующих ту, которая занимала его воображение и имела к нему равную привязанность.

Надин танцевала с кукольно-красивым шляхтичем и, завидя Ермолова, поспешила найти повод, чтобы оставить своею кавалера.

— Надин… Как ты хороша… — прошептал генерал, мучаясь мыслью, что страшно пойти на решительное объяснение. — В первый раз в жизни пришла мне мысль о женитьбе, о союзе счастливом и прочном. Дом, очаг, семья — как славно! Да, очаг, но какой? Ни у меня, ни у неё нет состояния, а я не в тех уже летах, когда столь удобно верить, что пищу можно заменять нежностями!..

Тем временем собравшаяся в боковой зале у накрытых столов шляхта крутила усы за мёдом и горевала о трудной судьбе польской матки-отчизны. Громче остальных ораторствовал тучный старик с серебряными подусниками — почётный попечитель Кременецкой гимназии граф Чапский.

Ермолов уже не раз слышал, что он держал у себя в Кременце и других местах непозволительные речи, порицая Россию и её государя, однако сам пока что не искал повода для внушения.

Но вот Чапский отделился от толпы и с поклоном подошёл к генералу:

— Хочу поблагодарить ясновельможного пана за доброе участие в судьбе многих несчастных моих соплеменников…

Ермолов выждал мгновение, пока их окружили прочие дворяне, и грозно сказал:

— Благодарю вас, граф, за ваше доброе обо мне мнение. Вы, по-видимому, убеждены, что я не хочу воспользоваться предоставленным мне правом — наказывать. Но я обязан предупредить вас, что впредь малейшее неосторожное слово ваше будет иметь самые печальные для вас последствия!

Давая понять, что разговор окончен, Ермолов повернулся и пошёл, раздвигая танцующих, навстречу Надин, которая уже торопилась к нему.

Она подала ему руку, и они медленно вышли на балкон, в южную украинскую ночь.

— Надин — тихо сказал Ермолов, понимая, что всё должно решиться сейчас и решиться бесповоротно. — Вы знаете, как я отношусь к вам, знаете о моих чувствах…

Она доверчиво прислонила завитую головку к его огромному плечу, ожидая признания. Ермолов заговорил громче, твёрже:

— Но что у нас впереди? Я солдат, моя единственная господствующая страсть — служба, а жизнь — беспокойна и подвержена непрерывным опасностям. Вам будет лучше расстаться со мною. Вы юны, хороши и встретите человека, который будет моложе и богаче меня и по роду своих занятий обеспечит вам покой и счастье…

Он замолчал. Молчала и Надин. Но вот она закрыла лицо руками и бросилась через залу.

«Надо было превозмочь любовь, — вспоминал Ермолов позднее. — Не без труда, но я успел…»