Часть лета 1809 года Ермолов провёл в роскошном имении князя Иосифа Любомирского.
Князь целые дни полевал с огромной свитой егерей и сворой борзых, оставив гостя с его адъютантом Павлом Граббе на попечение своей жены пани Констанции. Весёлая, лёгкая в общении, независимая, вздорная и ветреная, княгиня радовалась возможности развлечь гостей, а заодно и себя. Почти каждый день в замке Любомирских гремела музыка, вспыхивали фейерверки, подымались золотые и серебряные кубки в честь Ермолова. Княгиня Констанция не решила ещё только одного: кому отдать предпочтение — 32-летнему красавцу генералу или его юному адъютанту,.
Утром она приглашала их часто вместе завтракать.
Алексей Петрович в сером мундирном сюртуке и его адъютант сидели в зале, ожидая появления хозяйки. Зала была изукрашена живописными изображениями в фантастическом смешении цветов, узоров, животных, вымышленных предметов. На стенах — украшения из разного рода оружия: турецких ятаганов, круглых кожаных и бронзовых щитов, луков и колчанов со стрелами, сабель дамасской стали, кольчуг, панцирей, шишаков, — а также охотничьи трофеи хозяина. Здесь вепри, выставив клыки, взирали маленькими злыми глазками, скалили морды медведи, печально глядели олени, осенённые могучими рогами.
— Не по себе мне тут, Павлуша, — ворчал Ермолов, устраиваясь за низким столиком, уставленным форфоровой и серебряной посудой с закусками и тёмными пузатыми бутылками из княжеского погреба. — Кто не знатен и не богат, тому некстати бояриться. Л мы с тобой живём в чужой роскоши. Что же табалу бить — надо за дело приниматься!..
— И всё же, Алексей Петрович, занятно, — возразил тоненький, изящный Граббе. — Ведь когда ещё приведётся пожить эдак-то? Но погодите, её сиятельство…
В залу быстро вошла пани Констанция в очень узком, с поясом под мышками, батистовом платье, окургузенном так, что была видна вся нога. Вместо башмаков у неё были сандалии на босу ногу, где на пальцах, по моде, надеты бриллиантовые кольца, а на голени — золотые обручи. Она быстро заговорила с Ермоловым по-французски, пока он неуклюже целовал ей руку:
— Я видела вашего слугу, генерал! Ах какое лицо! От смеха у меня соскочили обе сандалии. Уступите мне этого малого. Я обожаю глупцов. Моя прислуга слишком умна для меня и хитрее меня во сто крат, а это так утомительно…
— Увы, пани Констанция, — отвечал Алексей Петрович, — ваша замечательная проницательность на сей раз вам изменила. Мой Ксенофонт умнее и хитрее всей вашей челяди и даже шляхты в придачу. Я выполню вашу просьбу лишь тогда, когда вы докажете обратное.
— Ах, всё это вздор, не хотите — не надо! — рассмеялась княгиня, садясь за столик. — Однако что мы возьмём к кофе, господа? Меды, ликёры или, может быть, венгерское?
— Я бы предпочёл грушевого взвару, — сказал Алексей Петрович.
— С вами невозможно, генерал! — наморщила княгиня свой хорошенький выпуклый лобик. — Но тогда хоть разрешите мне чокнуться с вашим адъютантом. Пан Граббе, венхерского!
Залившись от скромности вишнёвым румянцем, подпоручик вопросительно поглядел на Алексея Петровича и протянул княгине Констанции тяжёлый хрустальный кубок.
— Да, кстати! — щебетала хозяйка. — Завтра к нам приезжает моя кузина Надин. Сирота, нрава кроткого и тихого, она сущий ангел…
После завтрака, выходя из залы, Ермолов кивнул седеющей головой, указывая на чучела зверей и животных своему адъютанту:
— Однако, Павлуша, самые знатные и развесистые украшения здесь не представлены. Они увенчивают по праву голову супруга…
Красивой аллеей генерал с адъютантом углубились в парк. Издалека доносились весёлые возгласы: на лужайке княгиня лопаткой с натянутой сеткой отбивала мячики. Ермолову подумалось: «Да, эта женщина уласкает всякого…»
Было жарко, и в поисках тенистого места Алексей Петрович и Граббе набрели на прелестную беседку у пруда. Над зеркалом воды с тихим треском летали коромысла-стрекозы.
Размягчённые жарой генерал и его адъютант задумались — каждый о своём. Граббе был покорен красотой княгини Констанции; Ермолов же размышлял о солдатской своей судьбе. Конечно, в тридцать два года уже наскучило одиночество, и он мечтал о женитьбе. Но жизнь ещё не давала к этому повода…
Незаметно, как это бывает в душный летний день, появились тучи, зарокотал гром, и всё вокруг стало избела-чёрно от дождя. Тёплые струи с однообразным шумом застучали по аллее.
— Павлуша! Давай-ка, брат, выкупаемся на дожде, — предложил Алексей Петрович.
Раздевшись, генерал и его адъютант двумя Аполлонами выскочили под ливень, на мягкий песок аллеи. Предусмотрительный Ермолов, покружив вокруг беседки, вновь спрятался в ней, блаженно отдуваясь и шлёпая себя по груди и по плечам. А Граббе, увлечённый молодостью и наслаждением, был уже далеко. Внезапно юный офицер остановился как вкопанный: прямо на него по боковой дорожке выбежала княгиня Констанция. Увидев перед собой нагого красавца, она с притворным криком повернула назад, а бедный Павел Граббе застыл мраморной статуей, наподобие тех, что украшали луг перед замком. Наконец, опомнившись, он бросился к беседке под громкий хохот Ермолова, сливавшийся с рёвом дождя…
Алексею Петровичу стоило немалых трудов уговорить своего адъютанта явиться на другой день к обеду, устроенному в честь приехавшей кузины Констанции.
— Да что ты, право, смущаешься, телепень! Ведь всё это одно женское притворство да хитрости! — внушал он Граббе.
— Не могу, Алексей Петрович! Стыдно! Я навеки осрамлён! — твердил подпоручик.
— Если сам не можешь, тогда тебе я приказываю! — решил дело Ермолов и повёл упиравшегося молодого человека за собой.
Надин была хрупкой блондинкой с нежной, жемчужного отлива, кожей и бледным сероглазым личиком. Прелестная девушка, в которой смешалась русская и польская кровь, она скромно сидела возле Ермолова и отвечала на вопросы звонким и чистым голосом.
«Словно бубенчик серебряный… — Ермолов украдкой поглядел на неё, чувствуя кружение в голове. — До чего хороша! Неужто это мой жребий, моя судьба?..»
Вечером во время фейерверка они гуляли с Надин по парку, глядели, как водометы перед замком выбрасывали искрящиеся, подсвеченные струи. Бродя по аллее, Ермолов невзначай завернул с девушкой к беседке. Там слышался приглушённый женский смех и ответное робкое бормотание.
Алексею Петровичу показалось, что он узнал голос своего адъютанта. Проводив Надин, он понял, что не заснёт этой ночью, и пошёл по дорожке куда глаза глядят.
Парк незаметно сменился лесом, потянуло прелью. Внезапно под ногами зачавкало, и Ермолов скорее угадал, чем увидел, впереди илистое и тенистое место, покрытое стоячей водой. Раздался резкий крик полуночника козодоя. По перу — сова, по стати — ласточка пролетела совсем близко, задев лицо. Алексей Петрович повернул назад.
Спал замок, только верхний полуэтаж был освещён единственным огнём, где был зажжён канделябр. Ермолов подошёл ближе и увидел пригоженькое личико Надин. Она сидела у окошка и припекала локоны щипцами. Алексей Петрович стоял под дугообразным каменным сводом, прикидывая, что может взобраться на верхний ярус покоев. Он примерился и, цепляясь за выступы, полез вверх, затем подтянулся своим могучим телом и оказался у самого окна.
Надин была не одна. Рядом с нею перед венецианским зеркалом, у столика, заставленного золотыми и хрустальными ароматницами, сидела княгиня Констанция.
— Не понимаю, что ты нашла в этом великане… — говорила она. — Он не затолкал тебя в вальсе своими копытами? Он ложится грудью на стол, когда ест, отвечает невпопад, а потом вдруг говорит колкость. Я бы, честно говоря, предпочла его адъютанта…
— Что ты, наверно, уже и сделала, хитрая бестия! — пробормотал Ермолов, отстраняясь от окна.
— Нет, ты не права… — своим мелодичным голоском отвечала Надин, — он очень хороший… Сильный и добрый…
— Надеюсь, ты не говорила с ним о своём положении? — сказала, брызгая на себя духами, княгиня.
— Увы, Констанция, я не умею лгать… Я объяснила Алексею Петровичу, что не имею доходов, что я бесприданница…
Ермолов тихо спустился на землю. «Сколько жить в безжёнстве!» — повторял он себе. Он чувствовал, как радость наполняет его душу, как всё естество его обнимает весна.
Так протекло несколько счастливых дней. Вскоре пришло повеление от Аракчеева срочно отправиться к границе герцогства Варшавского для пресечения смуты. Алексей Петрович отложил решительное объяснение.
В изнурительных переходах, бивачных ночёвках он думал о Надин, о возможности будущего счастья. Но мысль, что его бедность помешает их благополучию, всё чаще навещала и грызла его. «Ведь я гол, как бубен, я — бубен бубном… — повторял Алексей Петрович. — Мне за тридцать…
А она — юный, нежный цветок… Могу ли я лишать её будущего?..» Он готовил себя к нелёгкому объяснению, но уже предвидел, что вряд ли решится на брак. Были у него и прежде встречи, знакомства, но всегда он расставался потом бескручинно.
Теперь иное дело…