Москва! Знакомая до боли, родная — матерь городов русских и его, Ермолова, мать, и мать его родителей… Всё ему тут любо и мило, но более всего места детства — Воздвиженка, Арбат с его переулками — Большим Афанасьевским, Староконюшенным, Калошиным, Кривоарбатским, Денежным, Никольским, Спасопесковским, Серебряным, — усадьба Василия Денисовича Давыдова на Пречистенке, университетский пансион на Моховой. Здесь он оставил учёбу…

Алексей Петрович нашёл первопрестольную и той же, что прежде — истинно русской, гостеприимной, обжорливой, и переменившейся усилиями новомодных подражателей чужеземным образцам.

Спутником Ермолова был знаменитый уже в Москве, несмотря на свою молодость, граф Фёдор Толстой — иссиня-чёрный, белозубый, горячий, как порох.

Его прозвали «американцем», потому что он прожил несколько лет на Алеутских островах, куда его, 22-летнего офицера, высадил за бурное поведение адмирал Крузенштерн, под командой которого Толстой плавал вокруг света. Фёдор Толстой был драчун, враль, картёжник, дуэлянт, уже отправивший нескольких человек на тот свет. Это не мешало ему иметь множество друзей, среди которых был и Денис Давыдов.

Он много повидал в своих странствиях, но слушать его рассказы было совершенно невозможно: граф Фёдор Иванович всякий раз начинал неистово фантазировать. Разжалованный в рядовые, Толстой снова готовился к военному поприщу, тренируя в дуэлях твёрдость руки и верность глаза. Стрелок он был первоклассный.

Ермолов и Толстой прогуливались по модному Тверскому бульвару. Их обтекала толпа праздных жителей. Какие странные наряды, какие лица! Тут красавица вела за собою свиту обожателей, там угадывал Алексей Петрович провинциального щёголя, который приехал в Москву перенимать моды и теперь пожирал глазами счастливца в парижском наряде — голубых панталонах и широком безобразном фраке. За ними шла старая генеральша, болтая с компаньонкой, а подле брёл откупщик с премиленькой женой и карлом, уверенный в том, что бог создал одну половину рода человеческого для винокурения, а другую для пьянства. А вон университетский профессор в епанче спешит на свою пыльную кафедру… Шалун напевает водевили и науськивает своего пуделя на прохожих… Добрый московский кавардак!

— Мы в первопрестольной на всё имеем собственное мнение, — бойко говорил Толстой, посверкивая чёрными насмешливыми глазками. — У нас все недовольны всем.

— Как же, знаю, — добродушно усмехнулся Алексей Петрович, на полковничьем мундире которого появился третий орден — св. Анны. — Москва всё критикует: двор, правительство, и бранит прежде всего Петербург. Но сама смотрит на него с завистью и соблюдает на обедах больше чинопочитания, чем его существует в австрийских войсках…

— Зато по части моды Москва нынче равняется на Европу, не считаясь с Петербургом. Здесь мы впереди всех. Не верите? Зайдём в конфетный магазин Гоа на Кузнецком, — предложил граф.

У гасконца Гоа, где продавалось мороженое и всякие сладости, Ермолова встретило огромное стечение франтов — в лакированных сапогах, в широких английских фраках, в очках и без очков, с безукоризненными причёсками и нарочито взлохмаченной шевелюрой.

— Вот этот, который, разиня рот, смотрит на восковую куклу в витрине, вы думаете, конечно, англичанин? — рассуждал Толстой. — Нет, он природный русак и родился в Суздале. Ну так тот — француз? Он картавит и говорит с хозяйкой о знакомом ей чревовещателе, который в прошлом году забавлял весельчаков парижских. Нет, это старый франт, который не ездил никуда далее Марьиной Рощи. Он промотал родовое имение и наживает повое за каргами. Ну, значит, вон тот немец? Бледный, высокий, который вышел из магазина с прекрасной дамой! Ещё раз ошибка! И он русский, только молодость провёл в Германии. Но по крайней мере жена его иностранка? Она еле-еле говорит по-русски.

Снова нет! Она русская, любезный Алексей Петрович, родилась в приходе Неопалимой Купины и кончит жизнь свою на Ваганькове. Прошу заметить ещё пожилого человека со шпорами. Он изобрёл в прошлом году новые подковы для своих рысаков, дрожки о двух колёсах и карету без козел Он ночует на конюшне, завтракает с любимым бегуном и ездит нарочно в Лондон, чтобы посоветоваться с известным коновалом о болезни своей английской кобылы…

— Какое скопище бездельников! — с отвращением произнёс Алексей Петрович.

Задетый словами Ермолова русский парижанин с талией в рюмочку, в кружевном наряде, шёлковых чулках и башмаках с блестящими пряжками, вспетушил грудь и с пригнусью возгласил:

— А, так мы не правимся медведю, которого изрядно поклевали Бонапартовы золочёные орлы!

Ермолов искоса поглядел на него и вдруг расхохотался:

— Ну что делать с этим сморчком? Его же тронуть боязно даже пальцем!

Радуясь возможности скандала, а то и драки, Толстой повернул к Ермолову своё цыгановатое лицо, внутренне подбадривая его: «Наддай, ну-ка, братец, наддай ещё!» Но франт в испуге уже упрыгнул, как блоха, и исчез в толпе, которая с почтением внимала богатырю полковнику.

— Да, Москве не грозит нашествие иностранцев только потому, что она уже полонена ими, — громко продолжал Алексей Петрович. — Они нагрянули сюда сначала в образе парикмахеров, содержателей лавок и разного рода увеселительных заведений, а потом аббатов и разорившихся дворян, бежавших от революции. Изо всех этих выходцев были и такие, кто не заслуживал имени шарлатанов и невежд. Но всяк, кому не везло по торговой части, брался за воспитание русского юношества. И все достигли цели! Скоро добыли деньги и оболванили на свой манер несчастных недорослей.

— Нет, — добавил он, — не по себе мне в модных лавках. Да и битве языков я предпочитаю язык битвы!..