Весь декабрь 1805 года с разных концов Европы русские войска возвращались в своё Отечество. Большая часть их не имела случая за целый поход сделать ни одного выстрела. Армию Кутузова дружески встречали в Венгрии. Ежедневно устраивались празднества, в которых Ермолов не принимал участия, полагая, что после поражения стыдно желать забав и увеселений.

Он жил одной жизнью с солдатами и считал дни, оставшиеся до возвращения в Россию. Вечерами Цезарь уносил его на поля далёкой Галльской войны или Гай Светоний Транквилл беседовал с ним о божественном Августе и жестоком Тиберии. А когда латынь приедалась, Алексей Петрович наведывался на биваки. Нижних чинов уже не смущало появление Ермолова, в котором они видели отца-командира, называвшего их товарищами. Алексей Петрович часами сидел в кружку солдат, слушая бывальщины Горского и Попадичева.

— Теперь учение не ю, что прежде, — рассуждал старик фельдфебель. — Хочь и лютуют, а всё меньше, чем при блаженной памяти государе Павле Петровиче. Тогда забить солдата палочками было такое же простое дело, как курицу на суп пустить…

«Нет, и сейчас солдата бьют как Сидорову козу, — горько усмехнулся Ермолов. — Мерзкий, подлый обычай, противный законам божеским и человеческим…»

— Раньше, братцы, так лютовали, что сам чёрт не вынес — продолжал фельдфебель. — Знаете сказку про чёрта?

— Нет, дяденька Попадичев, расскажи! — послышались просьбы с разных сторон.

— Эх, жаль, мальчонки нашего нет, вот бы послушал, — вставил слово курчавый канонир.

— Царство ему небесное! — перекрестился Попадичев, как и все в роте, горевавший о гибели юного батарейца. — Но кто знает, может, он нас там сейчас слушает… Слушайте и вы. Было это, братцы мои, не то чтобы давно, да и не то чтобы недавно, а так себе — средне. Жил-был, это, один солдатик в полку, вот хоть бы как ты теперь. Молодой ещё, не старый… Сгрустнулось очень ему, домой захотелось…

И подумал себе он тут: «Ах, кабы хоть чёрту-дьяволу душу свою прозакладать! Пусть бы он за меня службу пёс, а меня бы домой снёс». Глядь, он, чёрт, тут как тут! «Изволь, — говорит, — пошто не удовлетворить…»

— Ишь ты! — восхитился курчавый канонир. — Бога не убоялся!

На него шикнули, и Попадичев продолжал, вдохновлённый общим вниманием:

— Ну-с, так вот и закабалился чёрт в службу солдатскую на двадцать пять лет. Снял с себя солдатик амуницию и ружьё поставил, и тут его чёртовым духом подняло и понесло вплоть до Танбовской губернии, до села родимого, до избёнки его горемычной. Зажил себе солдатик во своё удовольствие, а чёрт, значит, службу за него справляет…

Ермолов почувствовал, что сказка захватила и его. Он давно поставил себе за правило искоренить битье солдат.

«Тот из нижних чинов, — говорил он, — кто никогда не был телесно наказан, гораздо способнее к чувствам настоящего воина и сына Отечества…»

— Перерядился дьявол во солдатскую шинель, — звучал старческий альт Попадичева, — не хочет только портупею крест накрест надевать — вестимое дело, боится креста-то. Взял да и надел через левое плечо и тесак, и сумку и, словно ни в чём не бывало, похаживает себе с ружьём на часах. Приходит смена. Капрал глядь: «Чтой-то у тебя, брат, тесак по-каковски надет?» — «Да што, братцы, правое плечо сомлело — болит…» — «Вот те! На пле-чо! Надевай!» — «Как хошь, не надену!» Доложили после смены ундеру старшему. Ундер чёрту — зуботычину: надевай, значит. «Не надену — плечо болит». Он ему — другую. «Нет, што хошь, не надену!» Ротному докладывают. Ротный ему на другой день всполосовал спину. «Надевай!» — «Нет, что хошь, не надену!» Полковому доносят. Полковой ту же самую расправу над ним сочинил, а чёрт всё не надевает… Что тут делать? Шефу докладывать приходится. А чёрта между тем по спине полосуют: надевай, значит. «Нет, не надену!» Наконец в лазарет слёг да через три дня и помер… «Нет, — говорит, — невмоготу…»

Попадичев закончил сказку, но все молчали. «Они восприняли её, — подумал Ермолов, — и не сказкой вовсе, а тяжёлой бывальщиной…»

— Да, — нарушил молчание Горский. — Битье ни в чём не поможет. Медведя и то палкой не научишь…

«Увы, в армии несправедливость возведена нынче в закон, — размышлял Алексей Петрович. — Но я употреблю все силы, на какие способен, чтобы искоренить это зло. Как много значило для меня ближе узнать русского солдата! Судя по воспитанию, которое началось знакомством с Вольтером и Дидро, я должен был пройти сквозь все таинства масонства, иллюминатства, ереси, проповедовать свободу и равенство и при этом одной рукой креститься, а другой обкрадывать полковую казну. Ничего этого со мной не случилось. Но отчего? Не оттого ли, что я принадлежу просто к обществу русских и к солдатскому честному братству?..»