Гром битвы и крики «ура!» наполнили окрестности Парижа — такой» столица Франции не слыхала с самых древних времён. Ермолов в свите Александра I внимательно следил за действиями корпуса Раевского, стоящего в огне с пяти утра. Тут же находились великий князь Константин, Шварценберг, Барклай-де-Толли, Милорадович, Аракчеев, многочисленные штаб-офицеры, флигель-адъютанты и приближённые императора. Непрестанная пушечная пальба и ружейные хлопки слышались впереди, от Бельвильской высоты, закрывающей Париж. Густые колонны неприятельских кавалеристов в светло-серых мундирах и высоких куньих шапках силились вернуть селение Пантен и Роменвиль, занятые русским авангардом.

По диспозиции Раевскому назначено было атаковать центр французских войск; одновременно принцу Вюртембергскому — овладеть на левом фланге мостами через Марну и очистить Венсенский лес; Силезской армии Блюхера на правом крыле — занять высоты Монмартра. Однако принц Вюртембергский был ещё далеко от поля сражения, а офицер, повёзший Блюхеру приказ, заблудился и прибыл к нему поздно, когда уже кипел бой, в котором дрались только русские.

Так прошло несколько томительных часов. Все опасались, что в Париже появится Наполеон, который даже без свежего войска может дать сражению новый оборот. Нужно было торопиться, чтобы упредить противника. Но вот наконец справа послышался ружейный и пушечный огонь, возвестивший о прибытии Блюхера. Русские егеря во всей парадной форме пошли прямо в лоб на французов, защищавших Монмартр, с музыкой, песнями и барабанным боем.

Александр I подозвал к себе Ермолова, которому помимо русской подчинялась прусская и баденская гвардейская пехота.

— Алексей Петрович, настала пора определить жребий сражения, — сказал царь по-французски громче, чем нужно, так как чувствовал, что изрекает историческую фразу. — Я не хочу мстить Франции за Москву, но воюю только с Наполеоном. Ступай на Бельвиль и возьми эти восточные ворота Парижа!..

Щадя русскую гвардию, Ермолов двинул вперёд пруссаков и баденцев. К тому времени корпус Витгенштейна и гренадеры Раевского четыре раза атаковали Бельвиль, добираясь до самых батарей, и четыре раза были вынуждены отступить. Кровопролитие началось ужасное, потери с обеих сторон были значительны, и неприятель несколько отступил. Два полка прусской гвардии насчитали убитыми и ранеными более 80 офицеров, а у баденцев из 800 человек в батальоне осталось всего лишь 80.

Перелом был достигнут. Пруссаки подходили к Ермолову и в присутствии государя поздравляли его, прибавляя:

— Сегодня ваш Красный Орел почернеет…

Ермолов получил от прусского короля крест Красного Орла 1-й степени за Кульм, но высшим военным орденом считался крест Чёрного Орла. Фридрих-Вильгельм, однако, не пожаловал ему эту награду из-за потерь, понесённых прусской гвардией.

Теперь надо было развить успех, тем более что на левом крыле союзников показались наконец колонны принца Вюртембергского. Ермолов во главе гвардейской пехоты пошёл большой дорогою через Пантен, в то время как Милорадович повёл гренадер ещё левее — через Турель на Мениль-Монтан.

Яростным было последнее сопротивление французов. С высот Бельвиля поднялась страшная стрельба, нёсшая с собой смерть и разрушение. Гранаты беспрестанно разрывались вокруг; один осколок просвистел мимо ушей Ермолова. Заметя, что семёновцы нагибаются после каждого пушечного выстрела, он громко крикнул:

— Стыдно, ребята, кланяться французу! Ведь вы ядра реже видите, чем сухари!

Громкое «ура!» было ему ответом. Обгоняя своего командира, гвардейцы кинулись на гору. Неподалёку русская батарея беспрестанно посылала ядра, поражая французских канониров.

— Ваше превосходительство! Алексей Петрович! — услышал Ермолов знакомый голос и, обернувшись, увидел совершенно седого подполковника в обожжённом артиллерийском мундире.

— Степан Харитонович! — воскликнул генерал, спрыгивая с лошади и обнимая Горского.

— Не верю, батюшка Алексей Петрович, что протопали мы с тобой от Москвы до Парижа!.. — плакал и смеялся Горский. — А ведь сегодня второй день третьей недели великого поста… В церквах наших читают книгу пророка Исайи… «Ты превратил город в груду камней, твёрдую крепость — в развалины… Чертогов иноплеменников уже не стало в городе… Вовек не будет он восстановлен… Как зной в месте безводном, ты укротил буйство врагов… Как зной тенью облака, подавлено ликование притеснителей…»

Удары пушек заглушали слова, сотрясая землю. Ермолов только выпустил Горского из своих крепких объятий, как заяц с прижатыми от ужаса ушами шмыгнул мимо батареи в кусты.

— Ну, ваше превосходительство, не быть добру! — прокричал огромный канонир с закопчённым лицом, в то время как другие усачи стали атукать.

— Для тех будет беда, кто верит этому, — перекрикивая выстрелы, отвечал Ермолов, но старый солдат только покачал головой и взялся за банник, чтобы очистить ствол от нагара.

Батарейцы работали безостановочно, забрасывая ядрами и гранатами вершину Бельвиля. После каждого удачного залпа Горский приказывал подать орудия вперёд, вслед за гвардейской пехотой. Уже близок был гребень горы, уже показались за ним в туманной долине крыши зданий. Ермолов приметил большой позолоченный купол Инвалидного дома и две гигантские колокольни собора Божьей Матери — Нотр-Дам. «Наша Москва, — подумалось ему, — столь же огромная, до пожара была красивее Парижа. Потому что в ней не один, а множество позлащённых куполов и соборных глав, а сверх того — башни Кремля…»

Вдруг из-за гребня горы выехал в синем мундире французский полковник и, размахивая белым платком, поскакал прямо на батарею. Не велев стрелять, Ермолов направился ему навстречу.

— Что вам угодно? — спросил он.

— Где ваш государь или князь Шварценберг? — вопросом на вопрос ответил полковник. — Остановите огонь! Мы сдаёмся!..

Не знавшие чужого языка батарейцы тотчас поняли смысл сказанного, и громкое «ура!» огласило восточное предместье Парижа.

Француз поскакал далее, в тыл русских.

— Конец войне, товарищи! — воскликнул Горский, высоко вскидывая руки. Он как бы подал тем сигнал неприятельской батарее, ответившей новым залпом. Осколок ядра попал Горскому в бок, старик ещё постоял на ногах, словно удивляясь случившемуся, а потом повалился рядом с пушкой. Когда Ермолов приподнял его и положил на разостланную шинель, всё тело Горского била дрожь, а из уст раздавался страшный стон.

— Проклятие! — вскричал Ермолов.

Он подбежал к орудию и пустил навесно ядро на город.

— Стойте! Не стрелять! — послышалось от группы штабных офицеров, впереди которых ехал с белым флагом флигель-адъютант императора полковник Орлов. — Французы капитулировали!

Но Ермолов даже не обернулся.

— Алексей Петрович? — в крайнем удивлении остановился возле него Орлов. — Государь разыскивает вас! Он желает поздравить ваше превосходительство с блестящим успехом союзной гвардии…

Александр I встретил Ермолова самой обворожительной из своих улыбок.

— Скажи мне, Алексей Петрович, не потерял ли ты, часом, чего-нибудь у Бельвильской высоты? Что? Кажется, я нашёл принадлежащую тебе вещь…

— Вы ошибаетесь, ваше величество, — ещё находясь во власти горестной утраты, глухо отвечал Ермолов. — То, что я потерял на Бельвиле, уже не вернёшь.

— А вот и нет, а вот и нет, — поняв ермоловский ответ по-своему, возразил император. — Я сам нашёл то, что принадлежит тебе!

Он, не оглядываясь, протянул назад пухлую руку, и Орлов под завистливыми взглядами свиты тотчас же вложил в неё небольшой конверт.

— Возьми же, Алексей Петрович, — повторил Александр. — Это твоё!

Ермолов отрешённо развернул бумагу и увидел знаки св. Георгия 2-ой степени. Вокруг зашептали, зашушукали генералы и свитские лица. Только Аракчеев наклонил голову, чтобы спрятать недовольство: не слишком ли приближает к себе государь этого выскочку?!

— И ещё одна просьба, друг мой, — истолковав молчание Ермолова подавленностью от непомерной благодарности, продолжал Александр. — Наш Боян Шишков теперь в Праге. Так что манифест о взятии Парижа будешь писать ты…